Месяц Огня очага, 1003 год.

Заговоры в Империи драконов, оккупация территорий людей, тёмные дела Верховного Пастыря и другие проблемы.

Хранитель принцессы

Дракон. Личный охранник и когда-то близкий друг наследницы престола, ставшей Императрицей в результате чужого коварного заговора. Предатель поневоле, приговоренный к смертной казни и отчаянно желающий обелить своё имя.

Х

рабрая сердцем

Аими, фея. Кто бы знал, что в таком маленьком тельце может скрываться столь храброе сердце? Увидев эльфийку, попавшую в ловушку, фея кинулась на помощь, но что она могла против драконов? Над ней лишь посмеялись и похитили вместе с эльфой. Аими предстояло стать игрушкой, питомцем в человеческом доме... Но иногда судьба складывается совсем по-другому.

Правитель Рейкхольта

Человек, 20-25 лет, герцог, правитель города Рейкхольт. Расист (Ивор не может ходить и именно нелюди виновны в его увечье), планирующий очистить город от нелюдей и полукровок. Рейкхольт — город людей! Остальным в нём не рады.

А

вантюрист

Брусника с проклятых волчьих болот. Ягода, что ценится у Хасинских алхимиков на вес золота. Рэйнер Рихтер - авантюрист, готовый рискнуть и отправиться в Северные леса на поиски заколдованных ягоды. Но для такого приключения нужен проводник...

Проклятые земли

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Проклятые земли » Момент настоящего » Властью, данной мне


Властью, данной мне

Сообщений 31 страница 52 из 52

31

Испугавшись резкого жеста в первый момент до широко распахнувшихся глаз, Маэль резко нахмурился и попытался высвободить руку — слабо, впрочем, больше обозначая протест, чем действительно переходя к физическому сопротивлению.

— Я заметил, — хмуро процедил эльф, сверля дракона обиженным взглядом в ответ. Больно всё равно будет. Что бы он ни говорил, что ни делал, больно — будет. Снова и снова, потому что дракону это нравится. Потому что тот, кто сам болит изнутри, делает боль нормой, чтобы не страдать от этого. Точно так же, как для поддержания гармонии она должна быть в первую очередь в тебе самом. Равновесие. Благоденствие. Спокойствие. Сила берётся изнутри, и от того, что внутри, прямо зависит то, что будет снаружи.

Маэль швырнул персик в угол комнаты мимо спины уходящего дракона.
Он не притронулся к еде до следующего утра, пока голод не стал сильнее негодования, лишь сделал несколько глотков вина из замененного на деревянный стакана. Зачем это? Еще один реверанс его природе, как и вино, сделанное по эльфийским рецептам? Бессмысленно и странно.

К вечеру вернулась боль. Дотянуться до ран на спине Маэль не мог — пришлось звать помощь, благо, пришла она быстро в лице всё того же слуги. Не говорящего ни слова, но всё понимающего. Он приносил пищу, занимался подготовкой ванны, обнаружившейся в соседнем маленьком помещении, он дважды за неделю приводил лекаря-мага, такого же немногословного человека. Судя по всему, им было запрещено общаться с пленником за пределами необходимых комментариев, и этот приказ исполнялся ими безоговорочно, сколько Маэль ни пытался спрашивать и подначивать их к ответам. Бесполезно.
Дни и ночи, которые было нечем занять, кроме размышлений, пения, хождения из угла в угол и изучения незнакомых иероглифов в книгах на полках, тянулись медленно и неприятно. Маэль старался не думать о том, что его ждёт потом, когда дракон снова вспомнит о нём и вернется, чтобы начать пытки сначала — но мысли все равно возвращались к этому, потому что думать об оставленном позади было еще тяжелее. Поначалу эти ожидания наполняли его холодным страхом и дрожью, усиливавшимися к ночи — или тому, что Маэль представлял себе, как ночь, за отсутствием окон ориентируясь на время, когда приносили еду. Он лежал, опасливо прикасаясь к порезам, от которых быстро остались лишь подживающие розовые полосы, сжимал пальцы в кулаки и упрямо повторял себе присказку про деревья.
Он не заметил, когда на место страха и ожидания пришла злость, смешавшаяся с презрением. Раны. Да пусть ранит! Это всего только кожа. Всего только телесная боль.
И такой же печальный стыд, представлять, что могут и будут делать с ним его руки. Чем они будут его мучить.
Представлять — и пытаться повторять, чтобы хоть как-то понимать и себя к этому подготовить. Тело отзывалось на его собственные прикосновения так же охотно, как на чужие. Последствия этого были противны — и не приносили ни успокоения, ни удовлетворения. Ничего из того, что он идеалистично, оторванно от реальности представлял себе раньше, воображая такую близкую любовь, мечтая, что когда-нибудь она будет и у него — такая же, как у родителей, как у старшего из братьев. Взгляды, улыбки, объятия, дети, плоды этой любви, прямое её выражение, взращенные с теплом и заботой обоих. Он помнил, какой счастливой была мама, когда носила под сердцем его младшую сестру. Какой бесценно маленькой она была, когда родилась. Во сне он снова и снова оказывался там, в забытом счастье.
А просыпался снова здесь, под каменным потолком.
И в коридоре уже раздавался клацающий звук ходьбы с тростью.

+3

32

Керкетхе не было дольше, чем он предполагал. Государственные дела вынудили посетить глубинных собратьев и большую часть недели он провёл на побережье, в Альфере, разговаривая с их лидером об обострившейся ситуации с песчаными драконами и скрывшейся у них изменнице, выдавать которую они не спешили, отрицая правдивость доносов. Ситуация в империи складывалась напряженная. Ходили слухи, что пользуясь своим положением, несостоявшаяся императрица собирает восстание. И Рах’Эмар вернулся в Ашхабар далеко не в добром расположении духа. Впрочем предстоящая встреча с подлечившимся за это время эльфом, маячила проблеском света в сгущающемся сумраке туч.

Он вошёл без стука и сразу же кинул эльфу принесенную с собой шелковую тунику. Черную. Других цветов у Керкетхе по просту не было, а свой гардероб пленник пока не заслужил.

— Одевайся, — приказал он, не ожидая впрочем что юноша кинется исполнять его приказ и не теша себя надеждой, что обрадуется встрече. Впрочем, ему и не нужна была эта радость. Пытка любовью. Вот уж действительно была бы пытка, если кто-нибудь когда-нибудь его полюбил или отнёсся хотя бы не как к источнику финансового благополучия, гаранта безопасности и светлого будущего. — Я хочу с тобой прогуляться, прежде, чем спуститься в темницу. Показать кое-что, — пояснил Рах’Эмар, рассматривая юношу и с удовольствием замечая, что шрамы выглядят едва заметно.

+3

33

К моменту, когда дракон вошёл в комнату, Маэль уже сидел на кровати, несколько встрёпанный со сна и хмурый. Даже мрачный — возвращение дракона сулило всё плохое, что ещё может быть в этом мире. Новую боль и новые полосы на коже. И новые попытки хватать его за все места, которые иначе, как силой, ему никогда не достались бы.

Рефлекторно вскинув руки, чтобы облако ткани не прилетело ему в лицо, эльф озадаченно посмотрел на то, что поймал, поднимая просторную тунику кончиками пальцев и в недоумении глядя на дракона. Прогуляться? Показать? Что ещё за новости?..

К удивлению или нет, но в этот раз Маэль не стал спорить. Только пожал плечами, по которым рассыпались длинные пряди рыжих волос, и натянул тунику на себя. Хотя, конечно, натянул — это было сильно сказано. Нахлобучил, скорее уж. Рассчитанная на широкоплечего, высокого дракона, Маэлю она была непоправимо велика. Ворот её едва держался на плечах эльфа, щедро открывая ключицы, а окантованный разрез в нём клином спускался по груди до самого живота. Подняв руки в широких рукавах, подмышки которых были ему едва ли что не ниже рёбер, юноша вытащил из-под одежды хвост волос и насмешливо глянул на своего мучителя. Дракону туника доставала бы до середины бедра, а вот на Маэле без пояса висела мешком почти до колен. И едва уловимо пахла сандалом. Этот запах эльфу не нравился — он принадлежал дракону. Всё здесь принадлежало дракону. Всё, кроме него самого, что бы там это порождение бедлама о себе не думало. И чураться этого, в общем-то, было бессмысленно — сколько бы неприязни носить одежду с его плеча не поднималось изнутри.

Но перед тем, что воплощал в себе дракон, страха у Маэля уже не было. Отвращение, нежелание боли — да. Презрение, пренебрежение.
А страх ушёл. Нет смысла бояться того, от чего не сбежишь, с чем не разминёшься, с чем никак и ничему не поможет твоя осторожность и от чего не спасут все кричащие об опасности чувства. Смысла не было — Маэль и не боялся.
Только губы чуточку кривил, глядя на дракона, как глядел бы на проигравшего пьянку на спор гнома, свалившегося под стол после десятой кружки.
И молчал, не задавая никаких вопросов.

Отредактировано Маэль Ианто (2019-08-23 22:44:06)

+2

34

За то время, что его не было, эльф неуловимо изменился и Керкетхе наблюдал за ним, сквозь подозрительный прищур. Пленник больше не походил на испуганного маленького котёнка, пытающегося царапаться смешными маленькими коготками. Он был спокоен и, к большому удивлению Рах’Эмара, послушен. Если бы император не знал точно насколько продолжительное время отсутствовал, решил бы, что прошла не неделя, а несколько лет и эльф подрос, возмужал и повзрослел. Правда, туника, висевшая на фигуре пленника словно укрывала не юношу, а ребёнка, говорила о том, что все эти впечатления ложны. Лишь маска, под которой скрывается всё тот же, лишенный дома, свободы, воли и даже права выбирать какую одежду носить мальчишка. Маленький и беззащитный, пусть не в цепях, но полностью находящейся в его власти. И в этом император находил приятное успокоение. Чувство контроля над чьей-то жизнью. Удивительно, насколько многие в нынешнем статусе ему были подвластны — драконы, захваченные людские земли, пленники, заключенные, заговорщики, рабы, эльфийки в гареме… Он был в праве казнить и миловать, в праве решать не сжечь ли, восставший город дотла, в праве влиять на судьбы миллионов. Рах’Эмар поднялся так высоко, как не поднимался ни один из его предков, но только ставший вдруг послушным эльф, подарил ему сегодня чувство покоя. И удовлетворенно кивнув, он требовательно постучал в дверь.

В коридоре их ждал по обыкновению молчаливый Альешь. Он открыл дверь и сделал шаг назад, когда вышел император, а за ним и эльф. Объяснять куда и зачем они идут, Рах’Эмар не спешил, позволяя пленнику мучаться догадками в мерном шуме шагов по выложенному каменными плитами полу. Здесь не было тюрьмы в прямом смысле этого слова, где годами или веками томились бы заключенные, но несколько этажей были оборудованны для содержания и допроса пленников и несшая караул стража, почтительно склоняла головы, при виде своего императора.

В конце коридора их ждала небольшая, но крепкая клетка, так искусно выкованная из металла, что казалась сплетенным из стальных нитей кружевом. Альешь открыл перед ними дверь и Император вошёл первым, следом эльф и только потом слуга. Он дернул специальный рычаг и переливчатый колокольный звон, оповестил рабов, что лифт готов к подъему. Резко дернувшись с места, приведённый в действие механизм, поднял их всего на несколько этажей и они оказались в широком коридоре, освещенном несколькими десятками свечей, спрятанными в стене за цветными стёклами витражей. На этом этаже так же часто встречалась почтительно-молчаливая охрана, но запутанная сеть коридоров закончилась тяжелыми деревянными дверьми. Приставленные к ним стражники без лишних слов открыли и пропустили внутрь.

Они оказались на просторной веранде. В лицо ударил свежий морской воздух и Керкетхе, которому не нужно было осматривать помещение, удобно устроился на широком диване в целой куче мягких подушек и устало прикрыл глаза. Веранда примыкала к помещениям отведенным под императорский гарем и эльфийки могли спокойно гулять здесь, в ожидании господ. С неё открывался удивительный вид на горы, между рваными краями которых, в эти предрассветные часы, вдали серебрилось море. На веранде в больших кадках росли настоящие растения, за которыми ухаживали эльфийки. В их кронах нашли приют певчие птички, которые почувствовав скорое появление солнца, тихонько щебетали о чём-то своём. И единственное что омрачало идиллию — тонкие кованые решётки, напоминающие жительницам гарема, что они всего лишь пленницы.

+3

35

Раз, другой поправив упрямо сползающую тунику на плечах, Маэль наконец сдался и со вздохом заложил руки за спину, следуя за драконом и с бесцеремонным любопытством озираясь вокруг. Столько охраны, поворотов и комнат... В лесу он легко ориентировался на самых спутанных путях, но тут, наверное, сам бы дорогу назад и не нашёл — такое всё среди этого обтёсанного резного камня и витражей было для него одинаковое. Толчок лифта заставил не ожидавшего такого эльфа пошатнуться и с коротким "ах!" схватиться за витые прутья. Драконы не используют магию для левитации объектов? Платформы, плавающие вверх и вниз по эльфийским поселениям, взлетали плавно и быстро, закрепленные на путях рунами, покрытыми фейской пыльцой... А драконы — драконы пользовались уродливой тяжелой клеткой, которую, как и у гномов, тащили механизмы. Маэль не смог сдержать улыбки из-за этого маленького превосходства. С тем, сколько всего мог позволить себе этот дракон, он почему-то стал думать, что это распространяется и на всю расу... а у них лифты не летают. Пффф.

Что стало сюрпризом, так это запах моря и свежести волн. Глаза Маэля удивлённо расширились, когда за утомительно тяжёлыми дверями оказался простор веранды, выходящей на открытое небо и виды гор. Улыбнувшись, эльф прошёл вперёд, с приятным узнаванием разглядывая растения и знакомое оперение птиц. Остановившись под одним из деревьев, он чуть вытянул губы и издал мелодичный свист, похожий на их трели. Раз, другой — и с кроны на протянутую руку спорхнула красновато-рыжая птичка, негромко цивкающая в ответ эльфу, аккуратно погладившему её пальцем по крыльям и с тихим смехом пощекотавшему кончиком носа мягкие перышки на голове. Такие мелочи, прежде привычные, как воздух, теперь превратились в роскошь, редкость. Интересно, зачем это дракону? В очередной раз напомнить, чего Маэль лишился? Но он ведь не лишался сейчас. Наоборот, приобрёл. И деревья, заключённые в кадки, и птицы, которых за изящной решеткой ждали только ветра недружелюбных горных пиков — все они были здесь такими же пленниками, как и сам эльф. Это не было частью "той" жизни, которую он оставил позади, схваченный драконьими когтями. Это было частью его нового существования.

Птичка спорхнула с пальца, отпущенная легким движением кисти, и Маэль, понаблюдав за ними еще с полминуты и пройдясь до границы веранды, чтобы глянуть вниз, на едва тронутые солнцем — сейчас так рано? — пики гор, повернулся к вальяжно разлегшемуся среди диванных подушек дракону, снова заложив руки за спину. Ветерок, проскальзывая сквозь светлую паутину металла за спиной, холодил открытые ключицы и забирался в широкий ворот туники.

— И? — подал голос эльф. — Что же ты хотел мне показать?.. — в легком прищуре карих глаз блеснула насмешливость.

+3

36

Керкетхе полусидел полулежал на диване, наблюдая за эльфом из-под опущенных ресниц. Ему нравилось видеть как тот словно расцветает, общаясь с живой природой. Впрочем как и все представители его народа, теряющие с годами свой такой притягательный для драконов свет, запертые в каменных стенах. Поэтому в императорском дворце и были такие веранды. Шатцилиам — любитель «цветущих» гаремов построил несколько таких веранд, где любил не только проводить время с наложницами, но и принимать гостей. Эта была самой меньшей и ближайшей к темнице пленника. Он мог бы и вовсе поселить юношу здесь или отвести ему, примыкающие к этой веранде покои, если бы… если бы захотел. Но полезность эльфа всё еще была под вопросом. Таким же большим как и тот, зачем Рах’Эмар вообще привёл его сюда. Хотел продемонстрировать, что клетка, в которой ему позволено находится может быть более комфортной? Или с широкого плеча позволить в последний раз встретить рассвет? Император не был уверен, что если эльфа вновь стошнит, он не изобьёт его до смерти. Достался же в рабы тошнотик. 

— Рассвет, — открыв глаза ответил Керкетхе и чуть приподнял бровь, встретившись с неуместной насмешливостью. С каких это пор пленник стал столь борзым и равнодушным к собственной судьбе? Словно за эту неделю смирился с неизбежной участью. Впрочем, может быть так даже лучше. Хотя… возможно провести некоторое время в цепях ему не помешает. Пусть сам выбирает, в каких условиях приятнее жить. — Я хотел, чтобы ты посмотрел рассвет и подышал свежим воздухом, прежде, чем мы спустимся вниз и продолжим начатое.

+3

37

— Как неожиданно романтично с твоей стороны, — со вздохом мурлыкнул Маэль, пряча ироничную улыбку в уголках губ, и, обхватив себя ладонями за плечи чуть выше локтей, повернулся лицом к решетке веранды, глядя сквозь неё на далёкое свободное небо, по которому уже карабкались лучи ещё не показавшегося из-за клыков гор солнца. — Щедро и благородно, — по тону эльфа было трудно понять, серьёзен он в этом легком придыхании или опять насмехается. От светлого скорее уж первого ждёшь. — Пожалуй, мне стоит поблагодарить тебя? — Маэль чуть запрокинул голову назад, оглянувшись на дракона с тронувшей уголок губ усмешкой. — Спасибо, — произнёс он, возвращая взгляд небу. Продолжим начатое. В желудке — хах, в этот раз дракон увёл его до завтрака, — всё встало колом. Снова боль и жгучая кровь на теле. Как далеко его тюремщик зайдёт в этот раз?..

— Ты сам сюда за этим приходишь хоть иногда? — отвлеченно поинтересовался Маэль, не оглядываясь. — Или новые рассветы давно и безвозвратно потеряли для тебя свой смысл?..

Жизнь, в которой хочется причинять боль и мучить — разве есть в ней место пониманию красоты нового дня? Другому светлому ценность и чистоту такого момента даже в слова облекать не потребовалось бы — он бы тоже чувствовал это всей душой. Но дракон? Он в этом ничего не понимает. Просто знает, что эльфам это почему-то важно. И считает нужным зачем-то скрашивать для своего пленника часы перед пыткой. Зачем?.. Объяснить себе это у Маэля никак не получалось.

+3

38

Керкетхе не понимал для чего эльфу требовалось столько разговаривать: тебя вывели погулять, дыши полной грудью, лови первые лучи солнца поблекшей за неделю кожей, наслаждайся… может быть в последний раз. К чему все эти слова, которые сейчас кажутся неуместными и лишними? Романтично, сказал он. Да уж. Скорее прагматично. Серый и безжизненный, потерявший цвет и вкус к жизни, эльф своему мучителю и даром был не нужен. В то время как на эту покупку была потрачена изрядная сумма золотых монет. Стоит ли говорить, что такая редкость как эльфийский парень стоит в два раза дороже эльфийской девственницы? Впрочем, вопрос юноши был вовсе не об этом.

— Сюда нет, — отозвался Рах’Эмар вновь прикрывая глаза, пряча их под густыми ресницами от становящегося слишком ярким света. Рассвет — он любил его, несмотря на то, что чем выше поднималось солнце, тем больнее становилось смотреть. А Керкетхе всё равно смотрел. Смотрел, пока слезы не начинали застилать глаза. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать, и Рах’Эмар достиг в этом небывалых высот. Для драконов нет никого выше, лишь звёзды, луна и недостижимое солнце, увидеть которое можно разве что на рассвете. И на закате. Но закат всегда казался ущербным — на смену яркому дневному светилу, приходит тусклое ночное. Безжизненное и холодное, как сердца вампиров, населявших пустоши. И хотя с ними императора давно связывали прочные деловые отношения, он всё равно относился к этой нежити с презрением. Хотя… положа руку на сердце, к кому Керкетхе относился иначе?

— Я встречаю рассветы у себя в покоях. Сюда слишком далеко идти, — и чтобы эльф больше не мешал расспросами, Рах’Эмар взял со столика маленький хрустальный колокольчик и позвонил в него три раза. Через пару минут в комнату птичкой впорхнула эльфийка лет тридцати и притаившись в уголке заиграла на скрипке. Пронзительная, грустная мелодия, прекрасная словно песня птицы, поющей в терновнике, о которой люди слагают легенды. Впрочем, говорят, что её никто не слышал. Кроме, возможно, этой скрипачки, которую Керкетхе выкупил в Хасине, лишь раз услышав мелодии, которые рождаются движением её смычка и задевают самые потаённые струны души. Он не прикоснулся к ней и пальцем. Слугам во дворце приказано было относиться к ней как к сокровищу — и стоила она примерно столько же — но столько чувств и мастерства вкладывала в свои мелодии, что император ни на мгновение не пожалел о такой дорогой покупке. Именно Рахель и рассказала Керкетхе о птице, которая поёт лишь раз за всю жизнь, когда её сердце пронзает острый шип тернового куста. Поёт так проникновенно и красиво, что даже Спаситель улыбается ей, взирая со своих облаков.

Стоило мелодии заиграть, как чуть поморщившись от вмиг окутавшей ногу боли, Рах’Эмар встал и подошёл к решётке с противоположной от эльфа стороны. Император не хотел, чтобы кто-нибудь мешал ему наблюдать как дневное светило прогоняет сумрак ночи. Только золотые лучи, касающиеся пиков гор и высвечивающие на морской глади огненную дорожку, словно дракон пламенем поджигает океан. Мгновение, в которое прошлое и настоящее сливаются в единое. Миг, освещающий даже самое темное сердце. Жжение, рождающее хрусталики слез на глазах.

+2

39

Музыка заполнила пространство неожиданным, знакомым и радующим звуком — Маэль обернулся, улыбнувшись скрипачке, и та, поймав эту улыбку, с ответной, едва коснувшейся губ затаенной грустью, опустила взгляд, отдавая всё внимание смычку. Мелодия переливалась, менялась, нарастая с тем, как поднималось солнце, вторила птицам и соревновалась с ними — Маэль закрыл глаза, медленно выдыхая. И, поддаваясь наитию, диктуемому этой знакомой песней, вплёл в неё и свой голос тоже:

Celtic Woman - Awakening— Now, when the world is shadowed and dark, — едва подсматривая сквозь смеженные ресницы, как если бы пел солнцу у себя в родных лесах Альнуры Альхики, он карабкался голосом всё выше, вслушиваясь в то, как всё ближе подбирается солнечный свет, то же самое почти мистическое чувство, которое направляло сейчас мелодию скрипачки. — Now, when the sky is empty of stars...

Дракона словно не стало в этот момент, не стало решеток, и боли, и плена — только тягучий, распахивающий крылья за спиной звук собственного голоса, подхватывающая его трель скрипки, — Маэль медленно расплел руки, поднимая их вслед за солнцем и открывая глаза вместе с тем, как золотые лучи преодолели свой рубеж и замерцали на горизонте.

— Far off in the distance, a fire comes to life, — один голос звучал пустовато там, где целый хор должен вторить разгорающемуся свету, но, забывшись в этом сиянии, Маэль не обращал внимания на эту пустоту. Почти. — A flicker of a flame breaks through the dark...

Руки его чертили плавные жесты в воздухе — далеко не тот танец, что исполняли другие девушки и юноши, гармонии которых движение было ближе звука, которые воздавали свою хвалу энергией тела не менее сильно, чем предпочитавшие петь, но ни один взмах, ни один поворот кисти был не забыт, плыл в мелодии вместе с тем, как Маэль медленным шагом приблизился к решетке, сквозь неё приветствуя разгорающееся солнце.

— Now, as the light starts to rise, now, as the day opens wide...

Когда-то эта мелодия, эти слова могли лететь сквозь всю деревню на рассвете, и каждый отвлекся бы от своего дела, чтобы выйти и поприветствовать солнце вместе со всеми. Когда-то этот хор мог звучать завораживающе прекрасно, когда его несли в небо на спинах пегасов. Сейчас только его голос поднимался к сводам веранды — его голос и её музыка, такая же одинокая в этих каменных залах и коридорах. Одинокая всегда, но, по крайней мере, не сегодня.

Солнце поднялось полным диском над пиками гор, и свет заполнил простор веранды вместе с тем, как музыка, взяв последнюю высокую ноту вместе со словами, притихла в едва различимый, мягкий, нежащий ухо мотив, в котором снова стало слышно птиц. Выдохнув и отпуская ощущение полёта угасать, как гасли в горле отголоски звука, Маэль отрешенно улыбнулся новому дню — и повернул голову, встречая своим взглядом глаза дракона.
Говорят, драконы не любят солнечный свет. Избегают его, сторонятся, укрываются. Говорят, на ярком свету они не нападают, не нападают в разгар летнего сезона.
Но этот дракон, судя по всему, любил трудности.
И боль.

Отредактировано Маэль Ианто (2019-08-24 22:25:09)

+2

40

Когда в прекрасную мелодию вплёлся чужеродный голос, Керкетхе еле заметно вздрогнул, но ничего не сказал, продолжая слушать и смотреть как меж гор, за океаном встаёт солнце. Пение пленника стало неожиданностью, но меж тем сплеталось со звуками скрипки в единый узор и ничем не мешало императору встречать новый день. Даже самый бездарный эльф поёт мелодичнее самого талантливого дракона, а Рах’Эмар знал толк и в тех и в других и в музыке, рождаемой в разных уголках этих земель. Может быть, там за океаном, куда никогда не долетали драконы и не доплывали люди, и есть что-нибудь прекраснее, чем музыка… но здесь нет.

На танец, внимания император не обратил, хоть несколько движений и уловил краем глаза, но эта лишняя суета, которую развёл пленник не была ему нужна. Хочет размяться перед тем как вновь оказаться подвешенным под потолком? Что ж, пускай. Лекари утверждают, что мышцы без должного движения дряхлеют раньше времени, впрочем вряд ли сей факт придётся проверять на эльфе.

— Время пришло, — отвернувшись от поднявшегося из-за моря солнца и сморгнув резь в глазах и слёзы, сказал Керкетхе направляясь к двери. Он не ждал, что пленник самостоятельно пойдёт за ним, скорее собирался отдать приказ стражникам, чтобы они увели, но был приятно удивлён когда этого не потребовалось.

Темница была на уровень ниже, чем комната, в которой эльф был заперт на протяжении недели. Альеш, повсюду следовавший за господином предупредительно открыл дверь, пропуская императора и его игрушку внутрь и помог приковать того к всё тем же цепям, чтобы Керкетхе не пришлось ползать перед пленником на коленях, скрепляя тяжелые браслеты на лодыжках. В холодной сырой темнице не осталось и следа от прошлых развлечений, а аккуратно разложенные лезвия блестели чистотой. Рах’Эмар вновь зажег несколько свечей, чтобы пленник мог наблюдать за происходящим и когда слуга ушёл подошёл к нему со спины. На этот раз, он не стал завязывать рыжие волосы узлом, а скрупулёзно расчесал их зубчатой расческой, сплёл в тугую косу и закрепил на затылке специальными шпильками.

Спокойствие и покорность с которой юноша принимал происходящее удивляло и выбирая нужный нож, прокаливая его над свечей, Керкетхе мучился любопытством — насколько на самом деле хватит эльфийского самообладания. Прислонив трость к стене, Рах’Эмар стоял перед эльфом с тонким кинжалом в руке, глядя глаза в глаза и выжидая, пока сердце мерными ударами отсчитывает мгновения. Раз, другой, третий, чувствуя как напряжение сгущается в воздухе, прежде чем полоснуть пленника по груди, распарывая не только тунику, но и кожу, прямой линией до самого пупка.

+2

41

Маэль на это спускающее с небес на землю заявление дракона только скорчил неопределённую рожицу, превратившуюся в ябеднически высунутый язык, когда тот отвернулся. Мог бы ещё слугу с гонгом позвать, чтобы объявить с большей торжественностью, почему нет? Вздохнув, эльф покачал головой и побрёл следом за своим мучителем, провожаемый удивлённым и жалеющим взглядом скрипачки. А какой у него был выбор? Идти самому — или его притащат туда силой; не нужно было быть пять пядей во лбу, чтобы это понимать.

Нахохлившись, как обиженный воробей, когда лифт остановился на уровне темницы, эльф старательно делал безучастный вид, когда его руки и ноги, как прежде, приковывали цепями и поднимали повыше так, что он едва мог сам стоять. Хорошо хоть, тунику на нём оставили, в холодине-то этой... или не очень? Маэль, вытерпев, пока ему заплели и с противной ему бережливостью подкололи волосы, с видом глубочайшего недовольства и осуждения следил за тем, как дракон подготавливает лезвие, и кожа на груди на месте прошлых ран заранее ныла и чесалась, заставляя его морщиться. Эльф насупленно вздохнул, отводя взгляд и пряча лицо куда-то у плеча своих задранных кверху рук, инстинктивно прогибаясь так, будто пытался сжаться и спрятать уязвимо открытую грудь. Толку, конечно...

Сердце болезненно трепыхнулось, когда дракон замахнулся, и Маэль зажмурился, с резким шипением втянув воздух сквозь зубы, когда его полоснул первый надрез, глубоко прочертивший ему торс. И тут же закусил губу, чтобы не заскулить — на глаза от вспышки боли навернулись слёзы. Дыхание сбилось, пересеченное раной, превращающей каждый глубокий вдох, каждое натяжение кожи, в отдельную маленькую пытку — и эльф пытался вдыхать как-то поосторожнее, урывками, напрягая грудь с пульсирующей едкой полосой. Кровь текла липко, мокро, пропитывая края надрезанной туники, едва заметная на тёмной ткани. Теплее и приятнее от этого точно не становилось.

— И надо же тебе одежду переводить, — сдавленно выдохнул Маэль, глядя куда-то вниз, на сапоги дракона, и кривя лицо в болезненной гримасе. Чем больше морщишься, тем проще не ныть от боли. Впрочем, эльф подозревал, что очень скоро у него просто не останется выбора.

Может, оно и не нужно, молчать. Чему поможет, если он прокусит себе губу, так прижимая её зубами.
Но голос был нужен ему, чтобы петь оды гармонии, а не боли.

+3

42

Керкетхе с долей насмешливого удивления глянул на эльфа — одежда и сотой доли не представляла от ценности тех слёз, что застыли в его глазах. «Плач. Чтобы ты не говорил, как бы не ершился, как бы не делал вид, что тебе всё равно, но боль — единственное, что ты чувствуешь. Так же как и я. Боль объединяет нас, но не уравнивает. Здесь я — хозяин положения. Тот, кто над тобой властвует.» — мысли стройным потоком, не высказанных слов шустро бежали, вторя струйкам крови, насквозь пропитавших тунику и Рах’Эмар, прижав кинжал локтем к боку, разорвал ткань до конца: она мешала. Мешала резать, мешала видеть, была тонкой неуместной преградой между ними. И следующие разрезы Керкетхе сделал по бокам, едва задевая кожу на рёбрах розовыми царапинами. Он стянул тунику, подойдя со спины. Следы от кнута едва заметны и совсем не мешают рисовать новый узор.

Пение эльфа, его голос, переплетённый с пронзительными звуками скрипки, с мелодией, словно рождающей рассвет, навеяло императору мысли и теперь кровавыми росчерками он наносил на лопатки пленника шрамы, символизирующие крылья. «Моя певчая птичка» — думал он, закусив от усердия язык, выводя симметричные полоски одну за другой, не давая юноше даже выдохнуть и только когда узор был закончен отходя на шаг, любуясь стекающей вниз кровью и замечая, что пленник всё еще в штанах. Они. Налипшие, с мокрым багровым пятном, мешали и портили всю картину, но резать вот так, со спины он не стал, а отложив в сторону нож, обошёл эльфа, становясь с ним лицом к лицу, пытаясь встретиться взглядом и быстрыми умелыми движениями, распутывая завязки, удерживающие ненужный кусок ткани на бедрах. Вымоченные в крови, они не сразу поддались, и Керкетхе пришлось склониться, цепляя непослушный узел зубами и задевая щекой рану на животе. Когда он выпрямился, ласковыми, нежными движениями, стягивая штаны, касаясь ладонями бёдер, на губах и щеке осталась эльфийская кровь. Ему не дано было понять, почему вампиры считали её самой вкусной. Для него эстетика жидкости, дарующей жизнь, была в цвете и боли, которую испытывает тот, кто теряет её в муках, но и следы на собственной коже нисколько не смущали, а наоборот. Прижав пленника к себе, заведя одну руку за шею, вторую на бёдра, Рах’Эмар потянулся поцеловать юношу, лаская перепачканными губами его губы, чтобы он тоже почувствовал эту кровь. Свою кровь. Делающую его тем, кто он есть.

+3

43

Эльф дергался и напрягался в цепях, мелко дрожа от этого и сжимая пальцы на стальных звеньях, вдавливая их до побеления ногтей. Всхлипывал, рвано хватал воздух, с шипением втягивал его сквозь зубы, до скрипа их сжимая и горько морщась от боли. Нож резал спину, словно последний слой одежды, заставляя кожу расходиться, обнажая алую, залитую кровью плоть, и колко гореть, гореть, гореть — вся спина в ощущениях казалась сплошной открытой раной, и каждое движение, каждый вдох бередили эти надрезы, от чего они едко свербели, зудели и ныли. Но Маэль не кричал. Хныкал и едва слышно стонал, сам же себя осекая и шумно вдыхая, чтобы прервать сипящий в горле звук. Боль становилась знакомой. Она окружила его так, что деться от неё было некуда, и в густоте этой своей стала плотной, понятной, осязаемой — наравне с запахом крови, со звуком сосредоточенного драконьего дыхания за спиной и звяканьем цепей, с чувством холода, добирающегося до нетронутых участков кожи. И чем дальше росла она, тем легче было представить её от себя отдельной, словно редкого морского осьминога, облепившего свою добычу склизкими щупальцами с шипами яда. Маэль даже дышать приноровился — широко открывая рот, сосредотачиваясь на вдохах и выдохах, щурясь и невидяще глядя перед собой. Как в детстве, когда он простыл, а мама укладывала на спину смоченные в горячем, очень горячем отваре полоски ткани, чтобы облегчить кашель. Кожа под ними краснела и жгла, и это казалось таким несправедливым мучением, потому что долгие секунды мокрые полоски нельзя было отодрать от кожи, и нужно было терпеть, терпеть... Тогда для него-ребенка это было всё равно, что сейчас взрослому под клинком дракона. Такой же маленькой вселенской катастрофой.

Дракон обошёл его и взялся стягивать штаны — Маэль лишь взглянул на него с обиженной усталостью и горько изогнутым от боли ртом, и брезгливо поморщился, поднимая голову и отводя взгляд, словно пытаясь максимально отдалиться от того, что дракон там делает, ковыряя завязки на бёдрах и обнажая те. Кровь была повсюду, липко покрывала кожу быстро подсыхающими густыми следами. Фу. Эльф, как мог, пытался отвертеться от поцелуя, но жесткие пальцы за шеей держали голову, как было нужно дракону, и Маэлю оставалось только жмурить глаза и сжимать губы, отказываясь от противных ему ласк. Если бы только боль позволяла так противиться... ему нужно было дышать, гасить её в себе, оставаться выше, на поверхности, словно пловцу, отталкивающемуся от солёной глубины, обнимающей руки и ноги. Дышать, открывая рот, чувствуя на губах вкус крови, дыхание дракона, скользящую жадность его губ. Стоило дракону отпустить его, Маэль скривил губы и сплюнул в сторону этот вкус, словно горький листик ягоды, случайно попавший в рот вместе с ней.

+3

44

Жалкие стоны, судорожное дыхание и даже аккуратный плевок в сторону были настолько милыми, что Рах’Эмар отошёл от эльфа на несколько шагов назад лишь затем, чтобы раздеться. Он не хотел, чтобы эльф смотрел на него такого — искалеченного, обожженного, с закоренелыми шрамами, поэтому развязав, стягивающий шелковый наряд пояс, завязал пленнику глаза. Аккуратно повесив мантию на крюки, Керкетхе чуть ослабил напряжение цепи, чтобы эльф мог стоять на ногах и ножницами разрезал ткань стянутых на бёдра штанов — они мешали и штанины с тихим шорохом сползли на лодыжки.

Чутко прислушиваясь к дыханию пленника, император пытался определить достаточно ли тому той боли, что причиняют разрезы на спине или нужно добавить ещё и остановил выбор на «когте» — не глубоко, но больно… хотя при желании можно так загнать под кожу, что ощущения будут незабываемы. Но не сегодня. Еще рано. Или, по крайней мере, не сейчас.

Проведя ладонью по груди эльфа, Керкетхе распорол три уже заживших линии на левой части, прежде чем откинуть оружие в сторону и вновь приникнуть к губам, вынуждая эльфа держать голову так, как было нужно. Поцелуй за поцелуем, ласка и боль, пока нежные пальцы опутывают член нежностью и чуткостью движений, и в этот раз Рах’Эмар зашёл дальше, просовывая сквозь хватающие воздух губы язык, свободной рукой фиксирую челюсть эльфа, мешая закрыть рот или отвернуться, пока движения, которыми он ласкал пленника не достигли нужных результатов и упругая плоть не коснулась его собственной, заставляя на секунду забыться тихим стоном.

+3

45

Император не хотел, чтобы его видели — эльф и не смотрел. Что с повязкой, что нет, он избегал встречаться взглядом со своим мучителем, отводя и закрывая глаза с таким вымученным видом и так нарочно, будто дракон этого взгляда не заслуживал. Не заслуживал быть частью его реальности. С повязкой, по крайней мере, это обиженное омерзение не было так заметно. Маэлю было всё равно, видит он или нет. И думать только о дыхании, а не о драконе, в полумраке было проще. О прохладе шелка на коже щёк и носа. Если бы еще только полосы сзади на касались израненной спины... даже такие легкие, щекотливо-невесомые прикосновения ткани были мучительно остры и неприятны.

Цепи ослабли, позволив почувствовать пятками пол. По сеансу пыток Маэль уже знал, что это означает. И, сдавленно всхлипнув, напряг плечи, съеживаясь в цепях. Казалось, раны на спине от этого только глубже и длиннее становятся, каждое его собственное движение и вдох раскрывает их шире и надрывает дальше.

Касание лезвия к груди он почувствовал вместе с взрезающей, впивающейся вглубь болью — и не удержался от короткого вскрика, тут же поспешно закусив губы. Пульсация крови в порезах на груди оставляло чувство, будто их опоясывающее кольцо вращается, вдавливаясь в тело. Проклятый дракон. Маэль упёрся изо всех сил, протестующе взмыкнув, когда его снова попытались поцеловать. Больно же! От пальцев, обхватывающих член, хочется сжаться в комок и ударить коленом, оттолкнуть руку, проникающую за все приличия и щиты, но эльф только сжимает колени, со всхлипом провисая на цепях, которые держали его лучше, чем собственный позвоночник, который был весь объят алеющим горением на спине, острыми толстыми иглами доходящем до костей.

Но плоть неразборчива, и натирание пальцев стягивает в паху тугим зовущим зудом, контрастирующим с располосованным жжением на коже. До обидного противно чувствовать это сейчас, словно тело ниже пояса вовсе не его собственное. Словно оно не в курсе этой боли. Маэль кривит брови и губы, пока язык дракона слизняком хозяйничает у него во рту, и оттого только омерзительнее желание получить там больше, сильнее, преодолевая боль, подмахивать бёдрами навстречу этой дразнящей ласке, разрядить её ожидания и сбросить достающий до каждого нерва зуд. Но облизывание рта волной отвращения удерживает, ослабляет эту тягу. Любовь духовная, любовь телесная, одно произрастает из другого и взаимно укрепляется им, и без этой компоненты нежности, притяжения и обожания всё то, что он чувствует сейчас своим членом, кажется пошлым и омерзительным до тошноты.

Рот сохнет от чужого дыхания, Маэль морщит нос и отворачивается, когда ему позволяют наконец это сделать. Пусть делает что угодно. Всё равно это он сам с собой, себе и для себя, всё равно что с вещью. Быстрее сделает, быстрее закончит. Быстрее вернёт его в камеру, где можно будет спокойно разрыдаться, чтобы дать выход неприятию и звенящему возмущению, что накопились внутри. Ему не хочется этого возбуждения, оно, рождённое этими умеющими правильно надавить пальцами, — имитация, суррогат, извращение естественных процессов. Бездушное горение плоти, такое же, как и в ранах, охолодевшие, зудящие, резью пронизывающие каждый момент бытия. Это не его, не про него, не о нём. Только закрыть глаза под повязкой, прерывисто выдыхая и пытаясь слушать боль в спине, думая о ней больше, чем обо всём нагом и постыдном, что ниже, до самых штанов, со всем гротеском позорной неряшливости сброшенных на щикотолки и опутывающих ножные кандалы...

+3

46

Ему было хорошо. И чем больше отвращения и боли испытывал эльф, тем приятнее было Рах’Эмару. Он перестал мучать рот пленника, сосредоточившись на наслаждении, которое получал водя рукой по собственному и эльфийскому члену и сравнивая их, с удовольствием и самолюбованием подмечая, как выигрывает размером. Эльф такой маленький, такой хрупкий — даже удивительно, что мужчина, но именно этим и нравился. Был слабее и беззащитнее. Рядом с ним, Керкетхе чувствовал себя настоящим. Сильным. Полноправным. Даже императорский перстень не давал такого внутреннего самобытного пьянящего ощущения. Несколькими чёткими, почти жесткими движениями он довёл себя до финала, изливая сперму на промежность эльфа и прижимаясь к тому всем телом, не зная, не чувствуя кончил ли тот — да это было и не важно — зажимая в тиски меж тел  пенисы. Два. Рядом. Касающиеся друг друга.

— Как же мне с тобой хорошо, — забывшись прорычал Керкетхе на драконьем, еще чувствуя приятную пульсацию, меж тем не собираясь останавливаться. Не сегодня. Не сейчас. Его ладонь сжала эльфа за ягодицу, прежде чем пальцы наметили дальнейший ход императорских мыслей и желаний. Он сделает это сегодня. Чтобы не произошло. Он хочет быть внутри. Хочет слышать стоны и крики. Хочет ощутить напряжение и тесноту и наслаждение — украденное, взятое без спросу, сорванное словно цветок. И пальцы один за другим без стеснения проникают внутрь, ощупывая, растягивая, пока Рах’Эмар, ласкает языком эльфийское ухо, ничуть не заблуждаясь тем, насколько тому неприятны эти ласки. Жестокость и боль пережить легче. Он сам переживал их сотни, тысячи раз. Но нежность… когда только и ждешь, что эти же пальцы нанесут очередной удар. Ласку… от того, кого ненавидишь. Отвращение и неприятие — вот те чувства, которые возбуждали и заставляли быть еще более чутким. Заставляли вновь свободной ладонью ласкать промежность. Не удовольствия ради, а отвращения для.

+2

47

Ощущение в паху было похоже на агонию морского угря, извивающегося бешеными тугими кольцами в бессильной попытке избежать яда подкараулившей его янтарной змеи. Сколько ни брыкайся, яд не стряхнешь, цель недостижима, как висящий на самой дальней ветке фрукт. Жжение накатывало, несло, заставляя морщиться, дергаться — и вздрагивать, пытаясь не стонать от боли в спине, вспыхивающей ярче от случайных движений. Штаны на щиколотках мешали едва не больше, чем тяжелый металл кандалов. Запах кожи и пота прижимающегося ближе дракона бился в нос, резкий, сильный, чужой; отторжение давит изнутри, и его бы наверняка опять вырвало, если бы было, чем. От пульсации крови, разбуженной насильными ласками, хочется кричать, освободиться от этого терзания, которого не хватает, всё равно не хватает, чтобы дойти до конца, но Маэль давит в себе этот крик до сипа в напряженном горле, всё ища и никак не находя баланс между болью в спине и попытками отстраниться от дракона. Мерзко! Отвратительно мерзко! Грязно, мучительно, и всё это отвратительно облепляет его, словно тина и жёсткие стебли лилий в незнакомом озере; хочется оттереться от всего этого, но нечем, и пульсирующий зуд в паху близок к невыносимому - но не пересекает невидимой границы, оставляя терзаться, как на иголках. Горячие брызги на пах заставляют распахнуть глаза; покосившись вниз, осознать, и снова в отвращении скривиться, горько изгибая рот - и, сбиваясь, Маэль зажмурился и зашипел от боли, всколыхнувшейся от неосторожного движения.

Дракон хрипит что-то раскатистым, довольным тоном, и Маэль брезгливо сторонится, насколько может сделать это в цепях, на момент презревая даже усилившееся жжение в ранах. Скользкий шелк ткани сползший и без того ниже бровей, спадает с кончика носа, и эльф стряхивает его на шею.

Rydych chi'n ffiaidd, — тихо выговаривает он на своём языке, — только затем, чтобы сдавленно хватануть воздух, когда пальцы дракона забираются сзади, мешая муть этого отвращения с недоумением. Э?! Этот... он вообще понимает, что... Маэль невольно ахает и закусывает нижнюю губу, когда палец проникает в него глубже, шевелится, тянет, ковыряет. Эльф вжимает голову в плечи, до дрожи стискивая кулаки, напрягается, пытаясь помешать этому неприятному, не столько болезненному, сколько возмутительному по сути своей действу. Зачем, милостью Древа?!.. Что ещё он придумает с ним сделать?!.. Как будто мало жгущих порезов и крови, потёками заляпавшей всё тело. Теперь ещё и не только крови...

Wel chi a... — Маэль кривится, дёргается, вспыхивает уставшей злостью на боль и растягивающую эту неприятность, осекается. — Самому не противно от себя?.. — осипше выдыхает эльф сквозь зубы, одним глазом, пока зажмурен от противления всего тела второй, исподлобья взглянув на дракона, роскошь легко не даваться в руки которому стоила ни на миг не утихающей рези на исполосованной коже...

Отредактировано Маэль Ианто (2019-09-27 02:29:34)

+2

48

Повязка сползла с глаз эльфа на шею и Рах’Эмар не сразу заметил это. Он был настолько увлечён всем тем, что делал, что забыл, что теперь пленник при желании может лицезреть все шрамы, оставленные долгой не лёгкой жизнью на его теле. Ну и пусть. Больше это не было важно. Эльф так сопротивлялся, проникновениям, что Керкетхе лишь больше заводился, осознанием на какой более длительный срок растянет приготовления, прежде чем по-настоящему войти в него. Это предвкушение скрутилось приятным, будоражащем спазмом внизу живота, отзываясь небывалой твёрдостью без мазей и других ухищрений. Было что-то в этом юноше такое, что возбуждало старика, как ничто другое.

— Даа, — протянул он шепотом, прекрасно слыша и понимая, что эльф говорит и слова эти прокатились по спине мурашками, словно прикосновения шершавых цепких лапок бабочек коснулись каждого позвонка. — Противен, — согласился Керкетхе сжимая челюсть пленника пальцами и вновь насильно целуя. — Но это, не имеет значения.

Отойдя от эльфа на несколько шагов, он цокнул языком рассматривая его и подошёл к столу. Сегодня это будет не просто, а значит и поза нужна поудобнее. «В следующий раз можно будет с неё и начать.» — словно сделал заметку, подумал Керкетхе и, расслабив цепи на руках так, чтобы те могли спокойно висеть вдоль корпуса, взял в руку кожаный ошейник с тонкой цепью. Всё так же тяжело хромая на левую ногу, он подошёл к эльфу, срывая шелковый пояс, сползший с глаз на шею и заменяя его куда более прочным украшением. С пронзительным щелчком, отразившемся от стен подземелья щелкнула защелка, а Рах’Эмар зажал меж пальцев соски на груди пленника, то скручивая, то оттягивая их, прежде чем нагнуться и лизнув один из них, пососать, только лишь для того, чтобы уже через мгновение прокусить до крови.

В углу комнаты за спиной эльфа стояла специально изготовленная под рост императора подставка и Керкетхе пошёл к ней. Обычно он не таскал такие тяжелые вещи самостоятельно, но сейчас был слишком разгорячен, чтобы отвлекаться и звать кого-то ради этого. С раскатистым грохотом, Рах’Эмар протащил её по каменному полу, устанавливая перед эльфом и схватив цепь на ошейнике потянул за неё вынуждая пленника склониться и лечь корпусом на обитое кожей дерево, закрепляя цепь за крюк на нижней распорке, не оставляя пленнику шансов выпрямится. Впрочем, цепь была не настолько натянута, чтобы эльфу пришлось лежать ранами на этой подпорке — лишь вынуждала сохранять нужное мучителю положение.  Немного подумав, опасливо глядя на сильные молодые ноги, Керкетхе сделал над собой усилие и присев на корточки зафиксировал удерживающие их цепи так, чтобы пленник не смог брыкнуться.

— Так что ты там говорил, я отвратителен? — спросил Рах’Эмар, подходя сзади и с силой шлёпая ладонью по ягодице юноши. — Ты даже еще не представляешь насколько, — злорадно добавил он и выбрал на столе специально изготовленную, обтянутую нежной свиной кожей, выдубленной с необходимым вниманием и осторожностью, игрушку. Её размер был несколько меньше, чем размер собственного члена Керкетхе, но больше и толще чем палец. Обильно смазав игрушку маслом, Рах’Эмар занял удобную позу позади эльфа, не отказав себе в удовольствии приласкать зад того шлепками и поводить по нему собственным членом, прежде чем с осторожностью приступить к новой пытке и ввести утолщенный кончик игрушки.

Отредактировано Керкетхе Рах’Эмар Ше’Детх (2019-09-18 22:26:51)

+2

49

Маэль напряг челюсть, безуспешно пытаясь перебороть руку дракона, державшую открытым его рот, пока язык безнаказанно елозил внутри. Но укусить всё равно побоялся бы. Снова чувствовать кровь у себя во рту было ещё более отвратительно, чем это. Эльф только скривился, неумело отфыркиваясь и отплевываясь от чужой слюны. Язык во рту, палец в... о, светлое Древо! Дракон словно искал возможности забраться в него поглубже, дотянуться до чего-то, что было внутри. Вот только не получится. У печальной дряхлой твари, сотканной из боли в ногах и шрамах, и ту же боль вокруг себя творящей, чтобы не оставаться наедине со своей, ничего не получится. Глупо, но в этот момент, когда палец мог достать только во-от настолько, а язык разве что во рту пошалить — в ухо он ему ничего совать не придумает? а в нос? — Маэлю захотелось рассмеяться. Это бесстыжее щупанье, не оставившее ни кусочка чистой кожи снаружи, словно надломило в нём что-то — какой-то предел, за которым он знал, что свободен от всего, что тут обвивает его и трогает. Внутри себя, как бы глубоко ни забирались пальцы, как бы ни усердствовал язык, он всё равно остаётся сам собой. Сколько бы не извращался и как бы не мусолил его дракон, как бы не болела кожа, разорванная полосками ран... это только кожа. Дракон хочет причинять боль — такую же, какая мучит его самого, и у него получается, но что болит-то больше всего? Тело. Тело и только. Душу ранил не он — не он его выкрал, разлучил с родными, и в той ране ему не поковыряться. А тело... да плевать. Заживёт. Залечат. Пока захотят оставлять в живых. И Маэль был бы не против, если бы всё это закончилось для него побыстрее. Чтобы дракон использовал всерьез всю ту силу и власть, которой пугал его сначала, как будто одних цепей было недостаточно, чтобы ввергнуть эльфа в состояние, близкое к панике. Р-раз — и всё...

Вскрик от вонзившихся в сосок зубов резанул по своду комнаты, и из глаз Маэля брызнули капельки слёз. Больно! Больно, больно, больно! Эльф захныкал, опуская голову и стараясь терпеть, от боли этой совсем не слыша, что там вытворяет дракон и что так гремит. Очнулся он только тогда, когда дёрнувшая цепь заставила согнуться, прикоснуться болящими ранами на груди и этой новой, особенно жгучей на соске — ауч! — к холодной кожаной обивке. Обнаружив себя в этой новой неудобной позиции, Маэль, дёрнувшийся назад от прикосновения, с огромным недоумением обвёл взглядом эту бандуру с креплениями для цепей. Несколько раз он поморгал озадаченно, отчаянно досадуя на то, что не может даже потереть ладонью место укуса, как будто от этого станет легче — и раны на спине перестанут казаться такими, что разрываются и открываются глубже от каждого движения. А затем что-то загремело в ногах — и там цепи тоже натянулись, фиксируя так, что толком и не дёрнешься, ноги не сведешь, не пихнешься. Ещё и это...!

Полуоглушенный болью и дышащим на кожу холодом, Маэль не сразу поверил в то, что происходит. Корнями Дерева!.. и дракон серьезно? Вот эта огромная фигня, цепи, всё остальное? На вопрос эльф только сжал зубы. Отвратителен. То, что дракону это нравится, резко поубавило у Маэля желания открывать рот и радовать его подобными высказываниями. Вот и теперь он промолчал, пытаясь как-то в голове уложить то, что сразу не поместилось — нет, правда серьезно?.. Зашипев втянутым сквозь зубы воздухом — не из-за того, что было больно, а из-за того, как к нему прикасались, раздвигая и расширяя, — Маэль дёрнулся, но без какого-либо успеха, только цепями брякнул.

И, словно подавившись собственным дыханием, неровно, сдавленно засмеялся — цыкая и постанывая от того, как больно становилось спине от этого смеха. Больно, но спазмы от идиотизма ситуации всё равно душили безжалостно. Маэль отсмеялся не сразу.

— Нев... неверой-ятно, — выговорил он с насмешкой, качая головой и пытаясь оглянуться на дракона. Боль на левой груди пульсировала вместе с сердцем. Проклятье, как же болит!.. — Тебе правда нужно всё это, чтобы меня держать? — эльф пнул коленкой подставку, даже если получилось слабо. И снова обрывисто, придушенно засмеявшись, пытаясь вжаться в обивку пахом, подальше от предмета в заднице, хоть и всё, что получилось — обозначить намерение. Столько всего! Цепи, трибуна, ошейник, фиксация внатяг, и всё только зачем, для этого? Смех от глупости этого положения и срежиссированной драконом ситуации мучил Маэля, никак не желая угасать...

+2

50

Керкетхе ждал чего угодно, но только не смеха. На мгновение его брови взметнулись вверх, обозначив удивление, а затем нахмурились. Смешно ему? Этому рыжему израненному эльфу смешно? Сейчас будет не до смеха. Откинув в сторону приспособление, смазывая специальной мазью член, Рах’Эмар медленно вошел внутрь, шипя от боли, слишком еще тесным кольцом, сжавшей его плоть. Боль. Опять боль. Всегда боль. Но сейчас он не был в этом один.

— Ну что, смешно тебе, эльф? — прошипел Керкетхе, наматывая копну рыжих волос на кулак, вынуждая пленника закинуть голову назад и нагибаясь к ней, проводя языком по шее в то же время делая первый толчок. Слишком тесно, слишком туго, слишком быстро. Но даже если это будет последнее на что хватит этого смешливого, Рах’Эмар получит своё. Выйдя на пару мгновений, только лишь для того, чтобы добавить смазки, облегчив себе скольжение, он вновь вошёл, резче чем прежде и ногтями с нажимом до розовых следов провёл по спине эльфа, пачкая руки в крови свежих ран. Еще и ещё, вбиваясь внутрь, чувствуя как боль остро смешивается с наслаждением, слушая стоны, ласкающие ухо лучше самой изысканной музыки, хватая ртом воздух, пропитанный запахами крови и пота, и с каждым толчком проникая глубже, Керкетхе приближался к той стадии возбуждения, когда его удовольствие могло бы завершить муки пленника, но намеренно растягивал процесс, выходя, сбивая напряжение и вновь, обращаясь к помощи смазки, чтобы очередным резким движением вторгнуться внутрь. Долго и мучительно для эльфа, прекрасно и неповторимо для себя. До изнеможения, трясущихся рук и ног, до момента когда понял, что больше просто не может стоять и только тогда, Рах’Эмар позволил себе кончить и уткнуться лбом узнику в плечо. «Если он выжил… только бы он выжил… только бы всё это можно было повторить» — тяжелыми ударами сердца, сквозили в голове мысли.

Керкетхе не сразу понял, что эльф под ним не шевелиться, а когда понял испугался. Так пугается ребёнок, который понимает, что мог сломать любимую игрушку и возможно её не смогут уже починить. Он со стоном вышел и отстранился, обошел стол и наклонился к пленнику, прислушиваясь к дыханию того, которое за собственным утяжеленным было едва заметно. «Жив» — с облегчением подумал он.

Рах’Эмар подобрал с пола халат. Оделся, туго стянул поясом полы и принялся методично снимать цепи с эльфа, недовольно цокая языком, глядя на подернутую повреждениями нежную кожу. Только он имеет право оставлять следы на пленнике. Он! А не какие-то там цепи. Ласково проведя пальцами по щеке, по губам эльфа, Керкетхе осторожно взял парня на руки. Тяжелый для него. Мешающий, опираться на трость. Вынуждающий волочить ногу за собой. Но эта тяжесть в руках была приятна. Осознание того, что только что было между ними, воспоминания, итог… всё это суммируясь придавало силы и желание позаботиться об игрушке самостоятельно. Выжил. Если еще и умом не повредился, то можно будет дать ему имя.

Тяжелую дверь темницы перед господином открыл Альеш, реагируя на требовательный стук. Он было подорвался помочь, но Керкетхе рыкнул «я сам» и прошел мимо, только кинув через плечо, чтобы слуга бежал за лекарем. Кровь от ран пленника, промочила мантию и император начал опасаться, что тот может умереть если не от боли и повреждений, так от потери крови.

Когда тяжелыми, медленными шагами Рах’Эмар дошёл до камеры, в которой держали эльфа, пот испариной покрывал лоб, а из легких вырывались хрипы. Тяжело. Пройти такое расстояние с грузом было очень тяжело и кажется бессмысленным, словно Керкетхе наказывал себя за сотворенное. Он осторожно положил пленника на кровать и подпустил к нему лекаря, чутким рукам которого мог доверять. Но на этот раз уходить не стал. Наблюдал как под действием магии кровь останавливается, раны стягиваются и вовремя остановил чудотворца, пока те не стали совсем незаметными. Опасность миновала и ладно. Дальше пусть заживают под мазями.

Прогнав лекаря и Альеша, который принёс еды и воды, Керкетхе осторожно подвинул эльфа к стене, за которой была обустроена печка, обеспечивающая комнату теплом. Он лег рядом, пододвигаясь ближе, нежно поглаживая пленника пальцами по плечам и радуясь, что тот выжил. Вынес всё и остался с ним, словно силы небесные благословили продолжать, затеянную стариком игру. Рах’Эмар улыбнулся, осторожно обнимая эльфа со спины, помня о ранах только лишь чуть подзаживших, смазанных мазью и укрытых повязками. Сейчас император не хотел причинять боль, давая пленнику возможность восстановиться и в первую очередь себе отдохнуть.

+2

51

Пробуждение было неохотным, мутным и мучительным. Маэль открыл глаза, в которых словно песка насыпали, вяло моргнул, уставившись на стенку перед собой. Воспоминание о боли пришло резко, заставило его дернуться всем телом, ожидая, что сейчас опять...! Но нет — вместо той страшной, разрывающей и распирающей боли пришли только приглушенные отголоски стянутости под повязками. Закончилось, облегчением упало на Маэля это осознание.  Снова закончилось... на какое-то время. С тех часов на веранде будто целая вечность прошла. Только некоторый дискомфорт пониже, убеждающий, что случившееся ему не привиделось. Эльф поморщился — и, только переведя взгляд вниз, осознал, что тепло за спиной и мягкая тяжесть на поясе — это...

Парень дёрнулся панически, к стене, подальше от дракона и его мерзких касаний, его отвратительного тела, тепло которого было сравни падению в навозную кучу. На изогнувшихся губах обрывком выдоха-шепота угасло желание потребовать не прикасаться к нему, на которое дракон, конечно же, наплюёт, но всё-таки...

Запоздало следом за этим судорожным рывком последовала память о том, что дракон говорил раньше. О боли, о чувствовании её, об отвращении. Обо всём том, что тот, порочный и изгаженный жизнью, считал единственной правдой. Радовать его этим отвращением не хотелось. Маэль напрягся, не поворачиваясь и дрожаще дыша, пальцы его сжались на ткани постельного белья. И отвращаться откровенно было мерзко в своём подыгрывании, и не отвращаться — не хуже. После того, что вытворил дракон, разрывая мышцы эльфа, прикосновения его стали вызывать только больше желания противодействовать и ненависти. Оказаться подальше. Только бы снова не чувствовать их на себе. На кровати, впрочем, "подальше" было стрёмным в отсутствии фактической разницы. Маэль напрягся весь, словно пружина, не говоря ни слова, только дыша — и не зная, правда не зная, сможет ли удержать руку, если дракон снова начнёт его трогать...

+2

52

Керкетхе удалось задремать и умиротворенная расслабленная улыбка застыла на его губах во время сна. Император давно не чувствовал себя так хорошо. Словно ему удалось сделать что-то непостижимое — возбудиться, трахнуть и оставить пленника живым. Не перейти ту грань, после которой в цепях оставался бесполезный труп, достойный лишь того, чтобы сцедить с него кровь в заговоренный кувшин, да продать вампирам. Или отрезать что-нибудь на память о проведенном вместе времени. В личном замке, за пределами Ашхабара, у Императора хранилась и тщательно оберегалась коллекция таких реликвий — даже Шатци не был сожжен невредимым. Его сердце, запечатанное и залитое специальным раствором занимало одну из ведущих позиций на полке, согревавших Керкетхе душу реликвий. Холод, царивший в той комнате приятным оцепенением сковывал тело, давая передышку от боли, которую Рах’Эмар испытывал. Всё, чтобы он не делал с этим напуганным крольчонком — эльфом — заживёт, не оставит ни малейшего следа или одни лишь царапины. Ожоги, которыми было изуродованно тело Керкетхе не только не сводились даже магией, но болели изнутри. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно на протяжении вот уже больше века. Так что все те пытки, которым Советник подвергал свою новую игрушку были всего лишь предварительными ласками и смехотворными по сравнению с настоящей болью, которую, если бы Рах’Эмар собирался причинить пленнику, то опалил бы его драконьим пламенем.

Он нехотя открыл глаза, уставившись на спину всполошившегося эльфа и вопросительно поднял брови — ну что тебе еще?! Словно бы это пленник вторгся в его личное пространство. Но между ними была большая разница, кроющаяся в одном единственном слове «личное». То, чего у эльфа не было. Он сам — целиком и полностью, каждым своим проявлением, каждым участком тела, каждым вздохом — был собственностью Императора. И эта комната и эта кровать и вода на столике — акт доброй воли и признательности. И чем быстрее эльф это поймёт, тем лучше.

Впрочем, замершая и напряженная спина вряд ли могла оценить изгиб бровей Императора. Он вздохнул, приподнимаясь, опираясь на локоть и провёл ладонью по нетронутому лезвием боку эльфа, раздумывая перевернуть ли того на спину — рана в этот раз была более глубокая, но судя по цвету повязки мази всё ещё действовали, а значит дремали они не долго. Керкетхе почти ласково коснулся рыжих волос, поглаживая их, прежде чем развернуть юношу рывком и придавить к постели весом собственного тела, навязывая поцелуй и чуть ли не смеясь попыткам оказать сопротивление. Начинать новую серию пыток у Рах’Эмара не было никакого желания и он давольно быстро отстранился и нашарив на полу трость, оперся на неё вставая с тяжелым вздохом — вот же не спалось пареньку.

Керкетхе подошёл к столу и плеснул в стакан воды из графина и накапал в него, оставленных целителем капель.

— Выпей, — протянул он стакан эльфу, — целитель оставил для тебя, чтобы ты быстрее пришёл в форму, — с насмешкой сказал Рах’Эмар, понимая в какой-то мере, что «прийти в форму» не в интересах эльфа. С другой стороны, только то, что он бывает полезен своему господину залог того, что тот оставляет его в живых. Считается, что светлые эльфы не склонны к самоубийству. Возможно, Императору представится шанс узнать так ли это.

+1


Вы здесь » Проклятые земли » Момент настоящего » Властью, данной мне