Месяц Огня очага, 1003 год.

Заговоры в Империи драконов, оккупация территорий людей, тёмные дела Верховного Пастыря и другие проблемы.

Хранитель принцессы

Дракон. Личный охранник и когда-то близкий друг наследницы престола, ставшей Императрицей в результате чужого коварного заговора. Предатель поневоле, приговоренный к смертной казни и отчаянно желающий обелить своё имя.

Х

рабрая сердцем

Аими, фея. Кто бы знал, что в таком маленьком тельце может скрываться столь храброе сердце? Увидев эльфийку, попавшую в ловушку, фея кинулась на помощь, но что она могла против драконов? Над ней лишь посмеялись и похитили вместе с эльфой. Аими предстояло стать игрушкой, питомцем в человеческом доме... Но иногда судьба складывается совсем по-другому.

Правитель Рейкхольта

Человек, 20-25 лет, герцог, правитель города Рейкхольт. Расист (Ивор не может ходить и именно нелюди виновны в его увечье), планирующий очистить город от нелюдей и полукровок. Рейкхольт — город людей! Остальным в нём не рады.

А

вантюрист

Брусника с проклятых волчьих болот. Ягода, что ценится у Хасинских алхимиков на вес золота. Рэйнер Рихтер - авантюрист, готовый рискнуть и отправиться в Северные леса на поиски заколдованных ягоды. Но для такого приключения нужен проводник...

Проклятые земли

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Проклятые земли » Момент настоящего » Властью, данной мне


Властью, данной мне

Сообщений 1 страница 30 из 52

1

https://i.postimg.cc/2yzJXrgs/fire.png

Сюжет или личный эпизод: личный
Участники: Керкетхе Рах’Эмар Ше’Детх, Маэль Ианто
Время событий: Месяц начала морозов
Место: Ашхабар, Императорский дворец.
Описание эпизода: -

Отредактировано Керкетхе Рах’Эмар Ше’Детх (2019-08-17 01:31:30)

0

2

Новых пленников Керкетхе предпочитал выдерживать в подземелье. Конечно, специально отведенные для подобных развлечений спальни были удобнее, но ничто не оказывало на узника такого воздействия как пробирающий до костей холодный затхлый воздух. Темнота. Размеренно капающая вода из умывальника в самом углу. И после нескольких часов заточения неровные тяжелые шаги, эхом разносящиеся по ведущему к темнице туннелю. Шаг. Еще один, другой. Опираясь на свою постоянную спутницу — трость, рифлёная ручка которой, впивается в ладонь, Император не торопясь приближался к цели. Он действительно не спешил, давая пленнику насладиться этими последними мгновениями одиночества, отделяющими от новой реальности.

Ключ легко скользнул и провернулся в замочной скважине, но дверь открываясь скрипнула и тусклый свет из коридора проник в темницу. Керкетхе остановился, вглядываясь в пленника, сидящего на каменном полу. Он знал, что этот неожиданный подарок судьбы помыли, причесали, капнув в волосы эссенцию корицы, натёрли маслом с тонким еле уловимым ароматом жасмина и после всех приготовлений оставили обнаженным в темнице, закрепив на лодыжках и запястьях, связанные между собой прочной цепью браслеты. Тонкая, не толще двух сложенных вместе пальцев, она сковывала движения и крепилась к кольцам на полу, даруя пленнику свободу пары шагов.

Несколько мгновений император так и стоял, вбирая ноздрями воздух, казавшийся напитанным страхом и беззащитностью хрупкого, пойманного в далёких лесах, создания. Юноши были не частыми обитателями в этой темнице. Прихоть, настроение, возможность — слишком многое должно было сплестись воедино, ради случая, представившегося сегодня и Керкетхе, хищно облизнулся, закрывая за собой дверь. Его глаза быстро привыкали к темноте и свет нужен был скорее для того, чтобы пленник видел с кем ему предстоит провести свои последние часы. Или дни, если он окажется достаточно интересен. Император, неторопливо прошёл несколько метров вглубь темницы, словно по дуге обходя эльфа и чиркнул огнивом — раз, другой, высекая искру и поджигая одну за другой свечи в изящном подсвечнике, на приваренном к стене столе с инструментами. От него же Рах’Эмар поджог еще одну свечу и так же не спеша, не сказав ни слова пленнику, даже не смотря на него, словно тот не существует, прошел к противоположной стене и поджог подсвечники, размещенные в специальных нишах. Он мог бы и эти приготовления поручить слугам, но сейчас, с этой новой дорогой игрушкой внутри темницы, Керкетхе не потерпел бы вторжения на свою территорию. Только он имел право здесь властвовать. В том числе и над светом.

Теперь камера была освещена тусклым оранжевым светом свечей, недостаточным, чтобы рассмотреть каждый её уголок, но освещающим многое — различной толщины лезвия на столе, крюки, закрепленную к потолку и отведенную к стене цепь, подъемный механизм… и главное — хозяина этого помещения, словно специально ставшего так, чтобы эльф мог в полной мере насладиться увиденным. Рах’Эмар возвышался над ним в черном, расписанном драконьими мотивами шелковом одеянии, нижнем краем касающимся пола, и собранном на талии широким поясом. Он опирался на трость обеими руками,  словно демонстрируя алый рубин в вычурной оправе и взирал на эльфа холодным взглядом. Как купец смотрит на товар, прикидывая его истинную стоимость и выгоду, так и Керкетхе оценивал юношу, угодившего в его цепи, не скрывая разочарования увиденным. Миловидный, не более. От представителя эльфийской расы ожидаешь большего.

— Встань, — небрежно цокнув языком, приказал Император, тихим шелестящим голосом, меж тем прорвавшим тишину хлеще окрика.

+3

3

Его била беспрестанная мелкая дрожь. От холода, не от страха — страх остался где-то там, далеко, когда всё это перестало казаться реальным. Всего этого не было в мире, которым Маэль привык жить и дышать. Всего этого не было и не могло быть — он, должно быть, попал в какую-то не-жизнь, что начинается после. Драконы похитили его душу из объятий Древа жизни, и собираются творить неведомые бесчинства, первым из которых уже было запереть светлого эльфа в самой тёмной тюрьме, где он задыхался среди глухой толщи камня. Может ли душе быть больно? Ещё больнее, чем уже ранили его стыд и та степень унижения, через которую пропустили его сначала ловцы, а затем и... кто они были? К чему они готовили его? Зачем все эти цепи, прочной и грубой болью сковавшие руки и ноги? Когда его глаза немного привыкли к темноте, Маэль, ёжась в безрезультатных попытках согреться, трогал пальцами эти браслеты, отрешенно находя их жёсткость и гладкость... красивой. По-своему. Зачем это? Как будто он мог сделать хоть что-то даже в простых веревках. Но холод мешал думать, холод пробирал до самого нутра, и Маэль шмыгал носом, сжимаясь в комок и пытаясь сберечь остатки тепла. Когда понял, что это не помогает — никогда, никогда в жизни ему ещё не было так холодно на родных берегах, — он заставил себя встать и всё пытался ходить туда-сюда, насколько позволяла цепь, рывками, разгоняя кровь. Так холодно не бывает в жизни. А значит, и правда, впереди его ждёт только смерть. На этот раз — окончательная.

Но умирать Маэлю очень не хотелось. По чести сказать, он даже не соотносил себя никогда с этим понятием. Слишком молод был, чтобы даже думать о конце и безвременье в кроне Древа. Эльф оглядывался, обнимая себя за плечи, стараясь дышать неглубоко и часто, и нереальность, неверие окружало темноту вокруг него странным дымчатым маревом. Словно даже если он просто сядет и отдастся холоду, ничего не случится. Ничего конечного. Как во сне, из которого ты рано или поздно просыпаешься. Вот только здесь он не проснётся. Так и будет блуждать по воле тех, кто забрал себе высшее право определять его судьбу. Помнящиеся звуки криков и плача девушек в лишенных всякой жалости и уважения руках огромных, высоких как скалы воинов-драконов жутью покалывали вдоль позвоночника. Если с ними творили такое, то что будут делать с ним?..

Безвестие мучило даже сильнее, чем знание. Он по-прежнему не верил, и от попыток вообразить себе что-либо кружилась голова. И не столько Маэль этого чего-то боялся, сколько хотел избавиться от неопределенности. Что это будет? Зачем это всё? К чему масла и ароматы, к чему бархатистая чистота и мягкая вода, к чему вся эта аккуратность, совершенно не ладящаяся с гулкой чернотой камня и железа?.. Как же ему хотелось дотянуться хотя бы кончиками пальцев и узнать. Всё лучше, чем плыть в этом тумане, в котором всё происходящее казалось глупым, смешным сном. Так не бывает. Это шутка, дурацкая шутка. Издёвка, насмешка над правильным, естественным порядком вещей. Драконы всегда были силой, пытающейся его нарушить. Пытающейся доказать, что они по-прежнему властны над этим. Ничего не доказывая. Тысячи лет они пытались, охотились, даже убивали, но ничего не смогли расшатать. Баланс древнее и сильнее любых их потуг. Баланс, который сильнее даже той боли, что сопереживанием звенела внутри. Их корни сильнее, а кроны шире любых крыльев. Драконы могут украсть, запереть, выстудить до костей, но им не победить своим хаосом. Дерево жизни выдерживало и не такие шторма.

Маэль сидел, затаив дыхание и опасаясь поднять взгляд на дверь, когда шаги — вот оно!, — наполнили звуком коридор за дверью. Когда щелкнул ключ в замке, когда шаги стали ближе... когда зажёгся свет, он так и не понял лба с предплечий, обхватывая себя за колени руками и опустив на них голову. Только дышал ещё реже, навострив уши на источник звука. Близко, эльф чувствовал движение воздуха вместе с клацающим звуком шагов. Нехотя, смиряясь с неизбежным — и принимая его, — Маэль поднял голову и прищурился на свет. Драконы явно стремились уподобить себя горам. Этот больше походил на вулкан, покрытый чёрной гарью лавы. Они со Сиеррой, его пегасом, когда-то поднимались из любопытства к дыму, валящему со стороны пиков. От этого дым не валил. Пока.

Только ощущение силы, превосходящей настолько, что глупо даже думать о сопротивлении, о борьбе. Маэль и не думает — об этом думать было бы смешно. Пожелай того дракон, он может одним ударом покончить с ним. Или нет? Иначе зачем держать его в цепях?..

Глаза эльфа расширились, когда дракон обронил одно-единственное слово. На эльфийском. За всё это время он был чуть ли не единственным, кто снизошёл заговорить с ним. Другие, сколько ни спрашивай, не спешили развязывать языки. Маэль наморщил лоб, терзаясь вопросом, почему. Дрожь всё ещё спазмами встряхивала его плечи, и дыхание прерывисто подсушивало посиневшие губы.

— Я замёрз, — бледно пожаловался Маэль с горечью в надломившемся голосе, не спеша не то что следовать приказу — вообще расценивать это как приказ. В своём мире он не знал этих правил. — Мне больно и не хочется шевелиться. Зачем вы так со мной?..

+3

4

Эльф не спешил подчиняться приказу. Его жалостливый голос резанул ухо и Керкетхе презрительно дёрнул носом — плакса. Всё еще думает, что кому-то есть дело до этих проблем, а император пришёл его проведать и узнать, как он здесь устроился. Словно цепи, холод и убранство не были достаточно красноречивы. Нет, совсем не ради этого спустился в подземелье Рах’Эмар. Не затем, чтобы слушать жалобы и быть снисходительным — этого ему и наверху, в императорских покоях, хватало выше крыше. Сюда он пришёл расслабиться. Пройдя мимо, он открепил цепь, тяжелый карабин на конце которой с гулким протяжным звуком ударился об пол и подтянув его к себе Керкетхе вернулся к эльфу и морщась сел рядом с ним на корточки. Одного движения хватило бы парню, чтобы накинуть связывающую руки цепь на шею мучителю. Но он же светлый и не станет этого делать. По крайней мере сейчас, когда еще ничего толком не пережил и всё еще так похож на беспечного лесного жителя. Рах’Эмар почти ласково коснулся его плеча, проводя по нему пальцем, отбрасывая медовые локоны и даже на какой-то миг задержал взгляд на лице, прежде чем защелкнуть карабин на цепи, связывающей руки.

Вставать было тяжелее, гримаса исказила лицо императора и за эту вынужденную боль в поврежденной ноге он воздаст эльфу сполна. Еще заметней хромая, Керкетхе подошел к механизму, сродни тому, что поднимал люстры в бальных залах. Его хорошо смазывали и вертеть ручку с достаточным нажимом недоставало труда, пока цепь медленно натягиваясь, поднимала пленника с пола. Он не слишком много весил — тонкокостный, худой, не лишенный эльфийского изящества, хоть и не наделенный хваленной красотой, но взгляд к себе приковывал. Особенно вот такой — насильно поднятый, подвешенный с вытянутыми вверх руками, открывшими взгляду рёбра и живот. Пока еще стоящий ступнями на полу, но и это можно со временем изменить.

Рах’Эмар подошёл к пленнику со спины, осторожно собрал с плеч волосы и бесцеремонно завязал их тугим узлом. Теперь ничто не мешало рассматривать и касаться бледной и такой мягкой кожи. Он провел ладонями по лопаткам, пальцем прочертил линию вниз по позвоночнику, словно пытался удостоверится все ли звенья на месте, огладил ягодицы и бедра, довольный формами и нетронутой отметинами кожей. Нежной, бархатистой, юной в сравнении с его морщинистой рукой, которой дозволено вершить с ним любые бесчинства и Керкетхе заранее предвкушал всё, что сможет сделать с эльфом сегодня. А если он будет достаточно стойким, то и завтра, пока мальчишка не испустит дух. Да, обходя кругом, пристально осматривая каждый изгиб представленного тела, Рах’Эмар всё больше убеждался в том, что на этот раз ему действительно доставили невинного мальчишку.

Если не считать еле заметных шрамов на предплечье, кожа юноши была девственно чистой. И какие бы чувства не испытывал пленник от его прикосновений он по-хозяйски водил ладонями по всему, что видел, пока не ощутил эти шрамы. Он словно споткнулся о них и недовольно цокнул языком, касаясь их с нажимом, словно пытаясь оттереть. Керкетхе любил ставить собственные метки и не терпел чужие.

— Что это? — требовательно спросил он, всё еще не веря, что ему подсунули порченный товар за полную цену.

+4

5

Дракон не ответил ему, прижав, словно пальцем фитиль, огонёк затлевшей было надежды, и Маэль насупился, вжав голову в мерзнущие плечи и сильнее закусив нижнюю губу. Он опасливо и вместе с тем растерянно следил за движениями, всё пытаясь совладать с дыханием и перебивающей его дрожью. Холодно. Среди всего этого металла... Маэль втянул носом воздух и посторонился, когда дракон присел рядом с ним, кривя старческое, и без того морщинистое лицо. Он поэтому меньше остальных? Потому что старый? Эльф растерянно метался взглядом от собственных наручников к лицу дракона, прижимая локти к телу и мечтая только об одном — немного одежды, чтобы согреться. Но здесь ему этого не дадут. Какой резон дракону мучить кого-то настолько беззащитнее и слабее себя? Всё это превосходство цепей было таким ненужным. Всё равно что писчее перо приковывать цепью к чернильнице. Зачем? Его руки в цепях казались ещё тоньше, чем были на самом деле. Маэль выдохнул приоткрытым ртом, прерывисто из-за непроходящей дрожи. Палец, коснувшийся его, на замерзшей коже ощущался туго и глухо, и эльф боязливо подался в сторону — с обиженной тревогой глядя на дракона и заметив, как он снова скривился, вставая.

— Т-тебе тоже больно, — удивлённые слова сорвались быстрее, чем эльф вообще задумался, а стоит ли открывать рот. Это не был триумф — ни разу; чужая боль, даже боль дракона, резонировала и отзывалась сочувствием, сопереживанием, даже если совершенно непрошенным. — Что с... аа! — короткий вскрик вплелся в звяканье цепи, потянувшей Маэля за руки к потолку. Испуганно вытянувшись, он широко открытыми глазами смотрел на дракона, лишившего его права даже ежиться и закрываться на полу. И не замедлившего этим лишением воспользоваться. Маэль зажмурился изо всех сил и судорожно задержал дыхание, когда к нему прикоснулись чужие руки. Столько их перетрогало его за всё это время, сколько за всю жизнь не было... особенно там. Особенно так. Лицо юноши горестно скривилось — драконья вещественность и грубость были ему противны. В небрежно завязанном пучке волос больно натянулась одна прядка, и поправить ее, потираясь виском о плечо, никак не удавалось. Маэль весь поджался, тесно сводя колени и бёдра, стыдясь такой избыточной, отвратительной откровенности своей наготы. Дракон ощупывал его обстоятельно, и между этими касаниями эльф рывками втягивал воздух, продолжая жмуриться. Только требовательный вопрос и хватка пальцев на предплечье заставили его очнуться.

— Шрамы, — растерянно ответил Маэль, как будто это не было очевидно. — Я... — зачем он пытается объяснять? Как будто дракон будет слушать. Как будто дракону есть хоть какое-то дело до того, что он говорит. Что чувствует, что знает, что с ним было. Нет, для него он как кукла. Игрушка. Игрушки не мерзнут, если кинуть их в каменный мешок. Игрушки идеально подходят, чтобы разыгрывать с ними самые дивные представления в разных сказочных антуражах. Игрушку можно взять за заднюю лапу и поднять, надевать на неё одежду и затем сдирать, не спрашивая. Какая разница? Маэль закусил губы и отвернулся с горькой гримасой, так ничего и не сказав.

+3

6

Неповиновение было милым и наивным. Парень, висящий перед ним в цепях всё еще считал, что у него есть право решать вставать или нет, отвечать или уходить от ответа, но никаких причин позволять ему такое своеволие у императора не было. Власть в этой темнице была лишь в одних руках. Тех, что цепкой хваткой вцепились в подбородок юноши, разворачивая к  себе.

— Отвечай. Откуда эти шрамы? — рыкнул он, пристальным взглядом изучая необычно карие глаза эльфа. Такие ему редко встречались. Большинство, что он видел были светлыми — голубыми, серыми, зелёными. За такие глаза может быть и можно простить слишком рельефную челюсть и крупный нос. Возможно они станут отличным экземпляром, хранящейся в родном замке коллекции, если парень окажется достоен быть частью того храма воспоминаний. Хотя, впрочем, сейчас это не важно. Важен ответ. Был ли этот шрам случайностью или кто-то намеренно оставил его. Переживал ли пленник насилие и так ли невинен, как кажется. Но и что с того, если да? Мысль о том, что он прикасается к тому, который уже принадлежал кому-то была отвратительна до дрожи в пальцах. Большую часть гарема предшественника Керкетхе продал в Хасинские бордели, часть подарил Виктору, часть вампирам. Но сам Рах’Эмар и пальцем не тронул тех эльфиек, словно они были протухшим куском мяса от которого нужно поскорее избавиться.

+3

7

Маэль со сдавленным возгласом схватил воздух, когда жесткая хватка пальцев дракона дёрнула его голову, запуская в кости челюсти искорки боли, а гневный рык зазвенел в ухе. Что его так разозлило?! Откуда столько напряжения, столько клокочущей в глубине ярости и гнева? Драконы, которые ловили эльфов в лесу, были похожими, но... не такими, нет — хаотичная, шипованная злоба их силы лежала на поверхности, они бравировали ею свободно и легко, а этот... Эльф дрожаще вдохнул, болезненно щуря глаза на дышащее на него негодованием лицо дракона, придирчиво изучающего своего пленника.

Зачем ему знать?..

— Й-я п-поцарапался. О шипы. В лесу, где дикая роза... мне не надо было лезть к ней, а я... — вспоминать о собственной наивности и дерзкой глупости, навсегда оставшейся запечатлённой в этих белых полосках, когда-то очень напугавших его алыми каплями брызнувшей из глубоких набухающих царапин кровью, было неприятно и стыдно. Как будто ему и так мало стыда — подвешенным здесь, раздетым, до дрожи доведенным холодом и чужим стремлением властвовать. Дракон словно сделал из эльфа заклятого своего врага, сковал его, словно он не был отловлен простой сеткой и привезён сюда другими, а лично им захвачен в долгой тяжелой битве. Песни людей и гномов рассказывали такие истории. Мутные, трудные, неприятные — как всё здесь. Маэль даже помыслить не мог, что его коснётся что-то подобное. Воевать, обращать себя против, разрушать... было горько и грустно. И возмущенное непонимание билось внутри едва ли не сильнее стыда и обиды — за что, чем он заслужил всё это, почему именно на него пала тяжесть драконьего гнева, убивающего и разрушающего на корню всё то, чем жил и дышал его народ. Он умер в тот момент, когда жгучие жесткие верёвки подхватили его жадно схлопнувшимся мешком ловушки. Как сорванный с корней цветок. Как долго ему ещё хватит сил цвести и радовать глаз, прежде чем осыпаться увядшими лепестками? Один, в этом каменном мешке, отделенный от своего места, своей природы... Что в нём теперь ценного? Что в этом хорошего, нужного? Но драконы хотят только разрушать. Их и не может волновать целостность картины — так, как волнует и как ценится она у эльфов. Даже детям не приходит на ум срывать цветы. Не нужно обладать большими знаниями, чтобы чувствовать гармонию, чтобы восхищаться тем, как всё находится на своём месте, чтобы знать, что красота цветка — в его жизни там, где он вырос.

"Я хотел забрать семена и посадить одну возле дома, чтобы белые цветы распускались над аркой, которую вырезал брат," — этого эльф, конечно, дракону не сказал. Он был глуп. Как глуп сейчас сам дракон, обрушивающий на него всё это гротескное могущество устрашения. Ненужного. Бессмысленного. Он был глуп, и поплатился за это. Не важно, по какой причине.

+3

8

Вздох облегчения Керкетхе не скрывал и разжав цепкую хватку любовно погладил юношу по щеке — только его, весь, целиком и полностью. И это было настолько важно, что приподняв пальцем подбородок он ласково коснулся маленьких, словно детских губ. Поранился о розу! Как глупо. И так по-эльфийски. И многим хуже и страшнее, чем быть покусанным сестрой и остаться инвалидом на всю жизнь. И нежно лаская губы юноши своими, Рах’Эмар упивался этим родственным стыдом и пониманием, что даже эльфы не могли оставить такое происшествие без насмешек и долгое время эти шрамы были притчей. Он так увлекся, что прижал пленника к себе, обнял, заведя ладонь на лопатки, но осознав эту недопустимую близость резко отпрянул и отвернувшись, будто устыдившись собственной мягкости, отошел к столу, молча проводя пальцем по разложенным там лезвиям, выбирая самый острый нож для первого надреза. Взгляд замер на плётке, но император отмел эту идею. Нет, парень, поранившейся о розу так, что шипы оставили шрамы на плече, заслуживает большего. Самого лучшего.

Керкетхе тщательно следил за состоянием кинжалов, не желая заканчивать свои игры раньше времени из-за инфекций, которые можно занести в рану с нечистых лезвий. И даже сейчас, перед тем как подойти к эльфу с  тонким, искусно выкованным гномами кинжалом в руке, он подержал лезвие в пламени свечи, раздумывая где именно сделать надрез, который станет у них первым. Самым запоминающимся, прорезавшим девственную кожу.

Замерев на несколько мгновений перед эльфом, любуясь выражением его лица и даже вновь ласково касаясь кончиками пальцев губ, которые совсем недавно целовал, словно давая возможность юноше укусить себя или хоть как-то еще попробовать защититься, Керкетхе нарочито медленно сделал аккуратный надрез над правой грудью, ведя лезвие параллельно полу и с удовольствием наблюдая за тонкими струйками крови, медленно бегущими вниз. В теплой спальне эльф быстрее истёк бы кровью, лишив императора удовольствия мучить его часами.

+3

9

Маэль растерянно наморщил лоб, не понимая, какого ответа боялся дракон, чтобы так откровенно выдохнуть, услышав правду. Впрочем, времени задаваться вопросом ему не оставили — дракон вдруг подался вперёд, и... Эльф резко вдохнул со всхлипом удивления, широко распахнув глаза и замерев, совершенно не зная, как реагировать, едва попытавшись воспротивиться, когда его ещё и обняли, — инстинктивно протестуя этому слишком интимному контакту. Дракон опомнился, оставив Маэля пунцоветь в цепях — ему даже перестало быть так холодно из-за сердца, застучавшего слишком громко и сильно от смущения и неприязни воспоминаний о том, что драконы позволяли себе делать с некоторыми из пленных девушек. С ним... он...

Взгляд покрасневшего эльфа несмело скользнул вслед что-то выбирающему на столах дракону... и только теперь заметил, что на них было разложено. С судорожным вдохом дёрнувшись в своих зазвеневших оковах, Маэль с разом побледневшим видом неверяще смотрел на дракона, приближающегося с выбранным кинжалом в руке. Нет. Нет-нет-нет, он не... Как кролик, смотрящий на удава, Маэль таращился не на лезвие, а на лицо того, кто держал его, примеряясь. Пальцы коснулись губ, но эльф только испуганно, часто дышал, едва приоткрыв рот и подрагивая. Не верил. До последнего не верил — пока боль не рассекла кожу колючим, жгущим следом, заставив его ахнуть в голос и рвануться назад, насколько позволяла цепь и касавшиеся пола мыски стоп.

— Что ты... — задохнулся Маэль, в глазах которого застыла горечь непонимания, ранящегося о выражение лица его мучителя. Искушенное, выжидательное, удовлетворённое. Кровь горячо и мокро щекотала кожу на груди, стекая из пекучего пореза и вызывая отчаянное желание её стереть. Что ты делаешь, хотел спросить Маэль, но накатившая слабость подвела: бессмысленно. Перед ним дракон. Хищная, злая тварь, которой просто нравится истязать. Понимание это скользнуло по жилам, и эльф, всё ещё учащенно дыша, нахмурился в осознании, взглянув на дракона с сердитым осуждением и поджав губы. Вот так ты решил поступить, да? Резать меня и давить, пока не истеку кровью?..

Да что же ты за тварь-то такая, и как черна твоя душа, чтобы желать этого?..

+4

10

Страх, ужас, боль — предсказуемые и такие ласкающие взгляд чувства, отразившиеся на личике эльфа. Даже не на лице. На личике. Почти детском и таком невинном. Никто никогда с ним такого не делал и Керкетхе только начал. Один маленький не существенный надрез на пробу. Первый и такой важный, запоминающийся, но всего лишь царапина по сравнению с теми, что еще предстоят. Скоро этот юноша будет стонать и умолять прекратить терзания и для Императора это лучшие звуки, которые только может воспроизвести мелодичный эльфийский голос, сорвавшийся так и не задав до конца вопрос. Впрочем, всё что он хотел спросить — не важно. А вот сердитое осуждение, сквозившее из устремленных на мучителя карих глаз неожиданно заинтересовало. «Ну надо же! Какая дерзость», — подумал Рах’Эмар и машинально провел языком по нижней губе. Никто лучше него не понимал вампирской жажды крови. Они пускали её ради жизни, а он, чтобы чувствовать себя живым. Чувствовать хоть что-то кроме собственной запечатанной под ожогами боли, терзающей постоянно: день за днём, год за годом. От которой нельзя ни спрятаться, ни скрыться. Нигде. Боль, которую нечем унять, оказалось можно заглушить чужими стонами — когда стонут они, в нём возникают совсем другие желания. Не сочувствие, не милосердие, не жалость, а желание обладать тем, чьи чувства родственны собственным. Далеко не сразу Рах’Эмар понял, что всё, чтобы он не вытворял с женщинами не приносит такого удовлетворения. Бабы — глупые, истеричные, рыдающие. Их страдания сродни пережаренному куску мяса — лишь утоляют голод, но истинное наслаждение приносит тот, что оставляет после себя прозрачную смесь сока и крови. Мужчины, лишенные контроля, мягкие, податливые, истерзанные, обессиленные. Своего первого эльфа Керкетхе запытал до смерти в первый же день. Второй протянул немногим дольше. Этот третий. И в этот раз Император не будет столь расточителен.

Он небрежно полоснул пленника по плечу и рана, кривым изгибом протянулась почти до локтя. Движения лезвием вверх никогда не получались у Керкетхе особенно ровными, но в этот раз ему такое и не требовалось. Гораздо интереснее наблюдать и слушать, и замечать как собственное холодное сердце начинает биться отчетливее, сильнее в предвкушающем буйство чувств моменте. Для следующих надрезов Рах’Эмар выбрал изогнутое лезвие небольшого ножа, напоминающего скорее коготь очень крупной кошки, чем действительно серьёзный клинок. Он подтянул парня к себе, удерживая за талию, пытаясь поймать взгляд карих глаз и быстрыми ловкими движениями прорезал тремя линиями левую грудь, впрочем пока не коснувшись соска. Оставляя эту чувствительную зону для будущих встреч. Прижав пленника к себе, чувствуя как шелковая мантия постепенно начинает впитывать кровь, Керкетхе впившись пальцами в собственноручно завязанный узел волос, удерживал голову эльфа, наслаждаясь беззащитными губами, играя ими — то целуя, то кусая, оттягивая, в то время как удерживающая за спину рука, вдруг ослабила хватку, но лишь для того, чтобы провести острием линию вдоль позвоночника.

+4

11

Маэль вскрикнул, зажмурившись и шатнувшись в цепях, когда боль полоснула его к плечу, продлевая жгучий след. Всполошенно дыша, эльф с трудом сглотнул, сжимая кулаки и борясь с едким, чешущимся, пылающим ощущением набухающего кровью пореза, пока дракон отошёл выбирать другое оружие. От несправедливости и бесчестия ситуации слёзы наворачивались на глаза, но Маэль упрямо хмурился и поджимал губы с накатывающей на каждом вдохе дрожью, отказываясь плакать. Больно. Будет ещё больнее, и холодная жуть неприятия ворочается в животе, сбивает ритм сердца в суматошную панику ожиданием новых порезов от уже занесенного "когтя". Маэль жмурится со сдавленным "мгх!" и крепко закусывает губы, когда лезвие снова жжёт, ранит, рассекает кожу, заливая её густой и красной влагой, липкими щекотными каплями стекающей вниз, дорожками на бок. Больно! Но перед ним дракон, и это всё — лишь проявление его натуры. Закономерное, не неожиданное. Эльф тяжело, неровно дышит и пытается увернуться от поцелуев, сдавленно и упрямо хныкая от того, как чужие пальцы тянут его за волосы, не оставляя свободы голове. Он сопротивляется, сжимая губы и сторонясь рук насколько может, кривясь от недовольства. Дракон так близко, что запах его кожи и одежды забивает нос вместе с запахом крови, перекрывшим нежные ароматы жасмина и корицы, смешавшись с выступившим от страха потом. Маэль морщит нос, не открывает зажмуренных глаз, — пока сполох боли по спине не заставляет его распахнуть рот в коротком, звонком вскрике, зазвеневшем по камням и металлу. Больно. Жжёт, стекает каплями по коже, щекочет ягодицы, и он выгибается на руках, словно это поможет сбежать от пересекшего спину, едко пульсирующего следа. Не помогает совсем. Эльф с трудом возвращает себе дыхание, горько глядя на дракона и вспоминая момент, когда почти пожалел его. Когда боль от движений исказила лицо старика, и без того порядком истерзанное жизнью до грубых неровностей. Сейчас ему больно? Ну хоть немножечко?..

Почему-то ответ "да" не нёс в себе ни облегчения, ни воздаяния. Старый, больной дракон, для которого дни расцвета уже явно позади. Цепляется за последнее, что ещё осталось от его власти. Даже если эта власть — над закованным в десяток цепей и превращенным в мольберт для кровавых красок эльфом, беспомощным и неспособным дать даже капельку настоящего отпора. Он должен, наверное. Но всё, на что Маэля хватает — это препятствовать и упираться, не отбиваясь, даже когда дракон почти буквально пытался его сожрать. Ну или хотя бы понадкусать за губы. Как дряхлый пёс, мусолящий кость беззубыми дёснами. Все его зубы — вон там, разложены на столах и блестят своей чистотой и разнообразием. Чем они представляются самому дракону? Маэль не знал и не особенно хотел догадываться. Явно что-то более важное и церемониально-значимое. Сначала один коготь, затем другой. Что он придумает дальше? От смены вида оружия ничто другое не меняется. И эльф, морщась и выгибвая плечи от болезненного для него следа на спине, только взглянул в глаза, так и не видя в них ничего, кроме сдержанного и жадного под этой маской, горящего интересом хаоса. Только это?..

— Мне жаль, — только и выговаривает Маэль через кривящиеся губы. Каким, должно быть, мрачным и тяжелым является существование, в котором это всё приносит ему облегчение и удовольствие...

Отредактировано Маэль Ианто (2019-08-20 13:34:14)

+3

12

Эльф, словно маленькая певчая птичка, трепыхался в его руках. Такой беспомощный и мягкий, не способный защищаться не столько из-за цепей, сколько из-за собственной природы. А ведь он давал ему шанс укусить, боднуть головой, сделать хоть что-нибудь — отомстить, попытаться причинить боль, но нет. Светлый эльф даже в самой тёмной камере остаётся источником того света, которого в душе Рах’Эмара не было никогда. Даже в детстве. Он не помнил в себе сострадания в те далёкие годы, когда само его существование еще не было отравлено дворцовыми интригами. Теперь же мучения другого и вовсе доставляли радость. Когда короткий вскрик теплой волной дыхания коснулся лица, Керкетхе давольно улыбнулся, чувствуя прилив желания — «Вот так, хорошо, кричи» — подумал он, не скрывая загорающегося вожделением взгляда, пятясь от пленника к столу, не желая пропускать ни капельки из выписанных на его лице мучений и находя прекрасным каждую струйку крови, сбегающую от груди вниз по животу к бёдрам. Алые ручейки на светлой как молоко коже.  Ручейки. Пока еще не полноводные реки. Лишь игра, забава. Сколько еще он сможет вытерпеть, пока не начнёт проклинать всех существующих богов за то, что позволили сотворить с собой такое. Но совсем не проклятье вырвалось меж бледных кривящихся болью губ.

— Жаль? — это последнее, что Рах’Эмар предполагал услышать сегодня, а потому положив «коготь» на стол остановился и хмурясь скрестил руки на груди. Жалость совсем не то, чувство, которое должен был испытывать израненный пленник. Или ему жалко себя? Тогда да. Пусть жалеет, больше ведь некому. — Чего же тебе жаль?

Отредактировано Керкетхе Рах’Эмар Ше’Детх (2019-08-20 19:57:42)

+3

13

Маэль ответил не сразу — не сразу смог. Сжимая в ладонях до побеления пальцев цепи, подвешивающие его на начинающих неметь руках, он еще пытался выровнять дыхание — бесполезно, оно ходило ходуном, рывками, судорогами от неимоверного напряжения, — смотрел на дракона с нерешительностью, с сомнением, что стоит что-то отвечать. Защитно скрещенные на груди руки и сузившиеся глаза говорили, что дракону услышанное не понравилось. И вряд ли понравится остальное. Но, может, именно поэтому и стоило договорить.

— Мне жаль, — наконец выдохнул пленник, облизнув пересохшие от сбивчивого дыхания губы, — что в тебе столько боли. Что её... было столько, что теперь это всё, что ты знаешь. Что это стало... хорошо, — голос эльфа то и дело сипловато обрывался. — Что это... стало тобой. Мне жаль, это... очень грустно, жить так, что б-боль это... лучшее, — затихающим голосом договорил Маэль, закрыв глаза. Его раны болят. Но они болят снаружи. Как кора дерева, которую срывает ветер ветер жестоких сезонных штормов. Но сердцевина остаётся нетронутой. До неё не дотянуться никакой непогоде. Не повредить, не задеть, не поцарапать.
Только сломать.

+3

14

Керкетхе терпеливо ждал, пока пленник совладает с собой. Он ничуть не торопил его с ответом с удовольствием рассматривая побелевшие пальцы, которыми юноша пытается удержаться на цепи, словно она не способна сама его удержать и думал над тем, что такая вытянутая поза не совсем удобна для дальнейшего взаимодействия. Рука Рах’Эмара уже потянулась к рычагу, чтобы ослабить напряжение, когда эльф вновь заговорил.

— Ты думаешь, что за это время узнал меня достаточно, чтобы сделать подобный вывод? — внимательно выслушав пленника, Керкетхе взял один из разложенных ножей, особенно не выбирая какой, и с нажимом провел пальцем по острию так, чтобы из пореза выступила кровь, словно это было для него чем-то естественным, чем-то, что в порядке вещей и ни один мускул на лице не дрогнул. Давно забыв про прислоненную к столу трость, он прихрамывая подошёл к распятому юноше и коснулся его губы распоротым пальцем, проведя по ней так, чтобы она стала алой. Сжав пальцами челюсть эльфа, Рах’Эмар провёл носом по его шее, вдыхая смешавшиеся с кровью ароматы жасмина: — Ты достаточно мне интересен и еще сможешь убедиться в нелепости своего предположения, — шепнул он и размашисто проводя языком по остроконечному уху, прикусил мочку, оттягивая её чуть на себя, прежде чем отойти на шаг назад.

Несколько ударов сердца Керкетхе еще смотрел на пленника, прежде чем рассечь кожу на его груди тем же ножом, что порезал себя. Кровавая линия, прошла наискось от ключицы к бедру, а Рах’Эмар улыбнулся довольный полученным результатом. Отступив к стене, он все же ослабил чуть напряжение цепи и, наблюдая за эльфом, принялся развязывать широкий пояс, стягивающий на талии одеяние.

+2

15

Маэль только головой покачал из стороны в сторону, не открывая глаз на слова дракона. Тот наверняка подумал бы, что пленник согласен с его скепсисом, но Маэль качал головой о другом. Время? Сколько времени надо на то, чтобы подумать одну мысль, почувствовать одну боль? Грусть, смешиваясь с обидой, горько сжимала сердце в холодном кулаке, и оттого эльф молчал. Не о чем было здесь говорить. Только приближающиеся, неровные из-за храмоты шаги заставили его открыть глаза и вздрогнуть, обнаружив дракона ближе, чем рассчитывал.

Пахнущий кровью палец ткнулся к губам, оставляя на них едва знакомый, неприятно железный вкус. Маэль сморщился, и только стиснувшие подбородок пальцы не позволили ему отвертеться от этого контакта, кривя ставшие невкусными губы. Жесткий горячий язык, зубы на мочке, от каждого движения порезы с едва подсохшей кровью вспыхивают болью и саднят неимоверно, опухшими следами ощущаясь на коже, — всё это возвращает поутихшую было дрожь неприязни, пока новый росчерк кинжала не придавливает эльфу уши его собственным громким вскриком. Маэль, забывшись, закусил губы, стараясь не расплакаться, и подлый вкус крови наполнил рот, предательски кольнув возмущением. В бессильном отвращении эльф попытался его не то сглотнуть, не то сплюнуть, причем последнее у него явно не получалось.

Кровь текла по животу на пах, и новое рассечение пульсировало сильнее прочих, словно зажав его в тиски этих ран, раскаленными прутьями прижавшихся тут и там к коже. Больно! Маэль съежился в ослабших цепях, сводя плечи и всё ещё вися, не пытаясь встать ровнее, только дыша часто и судорожно, стараясь хоть как-то найти баланс между всеми источниками боли, замереть, занять такую позу, в которой раны будут меньше мучить его. На дракона он не смотрел, поглощенный борьбой с собственными новыми ощущениями...

Отредактировано Маэль Ианто (2019-08-21 19:00:35)

+2

16

С замершей кривой улыбкой на губах, всё еще наблюдая за страданиями юноши, испытывая извращенное удовольствие и возбуждение, Рах’Эмар сбросил с плеч одеяние. Оно с шорохом упало на пол, сложившись небрежными складками и император недовольно цокнув языком, ловко подцепил его тростью, чтобы аккуратно повесить на крюк на стене. Он любовно провёл пальцами по ставшему в некоторых местах багровым от крови эльфа рисунку и всего на несколько мгновений повернулся к пленнику спиной. Окруженные с одной стороны закостеневшими шрамами ожога резные символы на ней, нанесенные рукой жреца на левую лопатку выглядели жуткой меткой для тех кто не понимал их значения на единственном месте живой кожи и были последним, чтобы Керкетхе хотел сейчас демонстрировать.

Сжавшийся, истекающий кровью, судорожно дышащий пленник был так соблазнительно беспомощен, что Рах’Эмар не спешил подходить и мешать, вторгаться в момент, в котором он переживал свою новую реальность бытия. Гадал ли эльф сейчас о том, что будет дальше? Сколько еще надрезов ему предстоит испытать, пока дракон насытится его мучениями? Или все мысли были лишь о боли? Жаль, Керкетхе не мог их услышать, наблюдая за страданиями юноши. Открыв флакон со специальным маслом, он капнул несколько капель на ладонь и провел несколько раз по возбужденному члену. Собственные прикосновения не были так приятны, как процесс, которому эти приготовления были необходимы.

На этот раз Рах’Эмар подошёл со спины. Рассматривая ровный, сделанный острым когтем надрез, он с нажимом провёл по нему пальцем, не давая ране начать подживать, прежде чем заключить эльфа в капкан собственных рук и почувствовать теплую кровь на груди. Юное, трепыхающееся тело, которому не суждено вырваться и с которым он может творить всё, что только в голову взбредёт, ради собственного извращенного удовольствия. Керкетхе тяжело дышал от этих пьянящих голову, бурлящих ощущений, удерживая жертву и кусая изгиб в котором шея плавно переходит в плечо. Он совсем не замечал, как растрепавшиеся волосы юноши щекочут лицо, перетирая пальцами нетронутый лезвием сосок и второй ладонью медленно спускаясь по животу к паху. Маленький беспомощный эльф, никогда не испытывавший возбуждения, по крайней мере так казалось немного сведущему в порядках и привычках жителей Альнуры Альхики императору. И в том, чтобы он познал его вот так — истекая кровью, зажатый в объятиях мучителя, лишенный власти и контроля за собственным телом, чувствуя как к заду прижимается чужой член — было особое удовольствие. Разжав зубы, языком лаская место укуса и шею, Керкетхе мягко гладил пленника по естеству. Бережно и нежно обхватив пальцами, он водил ладонью, выжидая когда созданное для удовольствий мужское тело откликнется не ласку.

+3

17

Борясь со слезами боли и обиды, подкатывающими комом к горлу, Маэль не открывал горящих в уголках глаз и даже не заметил, что делает дракон, пока тот не приблизился — и пока его палец не коснулся раны на спине, раздирая ту и заставляя эльфа сорваться на стон, дернувшись прочь от этой боли — до предела натягивая цепи, но всё равно не в силах сбежать от хватающих, обнимающих рук. Не сразу он с полыхнувшим сквозь саднящую боль страхом отвращения осознал, что прижимают его уже не к ткани, а к голому телу, чужой горячей коже и рельефу мышц. Маэль вздрогнул, снова без особого успеха пытаясь высвободиться, улизнуть от укусов и касаний, хотя казалось бы — ну куда? Цепи его не пустят.

Перебор пальцев по груди бередит царапины, терзает искрами боли на коже, задевает ощущения тонкой, пронзительно приятной щекоткой, и эльф судорожно вздыхает, широко распахнув глаза — и тут же что есть силы зажмурившись обратно. Язык дракона влажно елозил по шее там, где только что впивались зубы — впивались неприятно, но почти не больно в сравнении с тем, как жжётся каждая полоса нанесенных им ран, не прекращая, не замолкая. Лизание это было отвратительным, наглым, поганящим — и ещё хуже руки, трогающие в интимном месте и неожиданно аккуратные пальцы, сжимающие член. От стыда и неприятия, в бессильной попытке свести, сжать колени, закрыться, Маэль захныкал вполголоса, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Раны горели, от них хотелось отстраниться, отдалиться, увернуться, счесать с себя об что-то их стягивающие кожу, саднящие следы, жаркая близость чужой спины и дыхание на шее ставило дыбом каждый тонкий волосок под сваляной их, небрежно затянутой и неудобно перевешивающей голову копной, и сквозь всё это от бередящих, сдавливающих касаний от паха разбегались пронизывающие искры. Отвращение скрутило до тошноты. Так нельзя! Переживать самому всё то, что до этого только наблюдал, с ужасом глядя, как драконы в четыре руки распинают эльфийку на лежаке и широко разводят ей ноги, чтобы добраться до сокровенного, оказалось куда хуже — он не мог себе даже представить, сотрясаемый мучительной нервной дрожью от нежеланных этих, вторгающихся в глубоко личное касаний. Маэль съежился, едва ли не подтягиваясь на немеющих руках, саднящих стёртыми о металл запястьями, болезненно застонав. Меж любящими душами нет ничего порочного в телесных удовольствиях, причиняемых друг другу ради этой любви и из-за неё. Но так! Здесь! Как можно желать ласкать кого-то, кого ты совершенно не знаешь, к кому не испытываешь притяжения? Причинять удовольствие, не любя. За реакции своего тела было стыдно — оно не знало, чьи руки так чутко его ласкают, и Маэль не знал, как ему об этом сказать, не знал, почему оно не понимает, почему ему всё равно.

Дракон был прав, с ним прежде такого не бывало — а с кем оно будет в едва двадцать лет, когда даже симпатии в тебе лишь первые ростки — как, кому, с кем он мог желать такого сближения? Что там желать — стеснялся даже думать о том, что когда-то кто-то станет с ним так близко, душа в душу, продолжением чувств, чтобы это превратилось и в желание тела. Он поджимал пальцы на ногах, хныкая и морщась, и муть неприятия, узлом собравшись в желудке, от этих дразнящих движений и вторящей им боли в ранах, от противоестественности всего происходящего прокатилась вверх до горла — и Маэль согнулся в цепях, когда его вырвало желчью, душа судорожным, выворачивающим кашлем...

+3

18

Это были на диво прекрасные ощущения — прижимать к груди стонущего и вырывающегося эльфа и чувствовать, что эта прекрасная трепещущая птичка не вырвется — она обречена принадлежать ему против собственной воли. То отвращение с которым юноша переживал своё первое возбуждение, хныкая и сопротивляясь, подстёгивало быть еще нежнее, еще мягче — покрывать поцелуями его плечи, ласкать шею, требовательнее водить ладонью по поддающемуся провокации  члену, маленькому даже в сравнении с собственным достоинством. Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что ласки эти кажутся эльфу отвратительными, идущими против его природы, в разрез со всем тем как он привык жить и чувствовать, являются может быть еще большим насилием, чем сделанные надрезы, и возбуждаясь этим пониманием. Когда эльф неожиданно согнулся так, что его зад теснее прижался к горящему напряжением естеству, с губ Керкетхе сорвался сладострастный стон. Он зажмурился от накатившей волны удовольствия пульсирующей сладостью сконцентрировавшейся в паху и не сразу заметил, что именно поставило пленника в такую чудную позу. Машинально Рах’Эмар схватил парня за волосы, чтобы рвота срывающаяся с губ не испачкала их. Едкий противный запах ударил в ноздри и морщась Керкетхе попятился от эльфа как от прокаженного. Ярость, подстегнутая не нашедшей выхода страстью, перекосила лицо дракона и пока пленник приходил в себя, император сжал в руке хлыст. И месть за испорченный момент близости и удовольствия, рассекая воздух свистом коснулась ссутулившейся спины. И если аккуратные надрезы, которыми Рах’Эмар мучал пленника, ради собственного удовольствия вначале, были прелюдией, то хлыста дракон не жалел, стегая эльфа за испорченный момент, который уже не вернуть, да и не хотелось. Впрочем, так же как и убивать. Он еле остановил себя, понимая всю расточительность подобного обращения с новой игрушкой, когда понял, что грань слишком близка и хмуро одевшись оставил истерзанного эльфа висеть в темнице.

Поднявшись наверх, приказал слуге перетащить тело в камеру, которую использовали для заключения высокопоставленных особ и позвать целителя. Керкетхе не хотел, чтобы юноша сдох раньше времени, но и полностью излечить его запретил — унять кровотечение, обработать раны и оставить приходить в себя до вечера.

+3

19

Кислая горечь рвоты отдавала едко-щиплющим запахом в нос, забивая его, и Маэль только и мог, что пытаться отдышаться, повиснув в цепях на полыхнувших болью запястьях. Сил стоять не было. Терзающие ласки прекратились, но от перекосившей вспышки кружилась и тяжело пульсировала голова, и эльф потерялся в происходящем — не успев даже толком осознать себя, прежде чем удар плетью по спине озарил его мир слепяще-белым, вытолкнув из лёгких хрипящий, оборванный стон. Вспышка, вспышка, вспышка — боль между ударами даже раскатиться толком не успевала, прежде чем снова плеснуть до вершины. Он уже даже не кричал — не дышал почти, разинув горчащий рот, скрученный холодным спазмом этой боли, прежде чем за очередным ударом мир не покачнулся — и канул в темноту.

Сознание возвращалось медленно.
Наверное, потому, что теперь он не висел, а расслабленно лежал на животе, вытянутый на утопающей мягкости постели. Еще и из-за этого просыпаться не хотелось. Словно за этим окружившим его покоем и удобством будет что-то нежеланное, неприятное, и лучше бы спрятаться от всего этого, укрыться на дне снов.
Но сонливость неумолимо уходит, и вместе с тем, как Маэль начинает чаще дышать, вспоминается и боль. Эльф вздрагивает, вцепляется пальцами в подушку, пряча лицо; сердце, суматошно встрепенувшись, стучит в горле, и не сразу получается успокоиться, понять, что боли нет. Почти. Спину тянет сильнее, изрезанную не только кинжалом, но и плетью. Он чувствует и те раны, на которых лежит — словно на стальных прутьях, врезавшихся в кожу. От каждого глубокого вдоха места эти чешутся, досаждая колючим зудом.
Но всё же — на нём не было больше цепей. И, кое-как поднявшись на локтях, Маэль смог окинуть взглядом полусумрачную, непривычно освещенную неяркими цветными плашками на стенах. Наверное, по представлению драконов это было красиво — и уютно. Кресло, шкаф с книгами, ковёр. Даже не холодно, несмотря на то, что он всё ещё раздет. Всё это ему не интересно, всё это чужое, чуждое, и Маэль даже не пытается встать, падая обратно на кровать и кое-как, на боку, устраиваясь на ней так, чтобы раны меньше саднили — прерывисто и тяжело вздыхая, давя влажную колкость слёз, набежавших на глаза. Плакать не было смысла.
Как и не было сил полностью осознать ту новую реальность, в которую превратилась его жизнь. Нет, не жизнь даже...
Всё, что у него теперь есть — простое существование.

+3

20

Всю ночь Керкетхе провёл в заботах о процветании империи: совещания, доклады, приёмы высокопоставленных особ и решение возникающих между кланами разногласий были весьма утомительны, к тому же пришедший к власти лидер торгового клана никак не желал лишаться контроля и тщательно перепроверял все крупные торговые сделки, самолично вёл важные переговоры, не доверяя никому, в том числе собственному преемнику. Поэтому под утро он был настолько утомлён, что не мог уделить пленнику должного внимания и продолжить так досадно прерванные развлечения. Впрочем, Рах’Эмар всё же нашёл силы его проведать.

На этот раз Керкетхе пришёл не один. Когда в камеру открылась дверь первым вошёл Альеш — немой слуга, нёсший на подносе вазу с фруктами, стаканы и кувшин с эльфийским вином. Он оставил поднос на столе рядом с креслом и вышел из комнаты, впрочем оставшись караулить с обратной стороны дверей, на случай если господину что-нибудь понадобится. И пока в помещении находился посторонний, Рах’Эмар не удостоил эльфа вниманием, но как только они остались одни, поднял взгляд, рассматривая алеющие на теле юноши раны. Они давно не кровоточили, запечатанные магией, но для полного исцеления было еще далеко. Опираясь на трость, Керкетхе пересёк комнату, подходя ближе к эльфу и приказал:

— Встань, — кажется именно с этой фразы и началось их знакомство, практически сутки назад. С тех пор эльфа не кормили и оказавшие ему первую помощь слуги доложили, что во время процедур юноша был без сознания, а значит у него было предостаточно времени осмыслить произошедшее между ними, впрочем так же как и у императора, принесшего с собой заживляющую мазь. Пытать и причинять боль тому, кто уже и без того изранен слишком расточительно для преследуемой Керкетхе цели, так же как и мысль о том, что кто-то другой будет касаться этих ран была невыносима. Достаточно и того, что сорвавшись и исхлестав пленника до потери сознания, Керкетхе пришлось допустить до его тела целителя, иначе восстановление заняло бы слишком много времени и Рах’Эмар не хотел столько ждать. Стоило ли платить столько денег за игрушку, которой будет невозможно пользоваться?

+3

21

Звук шагов и открывшейся тяжелой двери бросили дрожь по спине Маэля, задержавшего дыхание и невидяще уставившегося в стенку перед собой. Знакомый стук трости едким страхом пробрался по внутренностям и давяще собрался в груди. Маэль медленно, прерывисто выдохнул, весь обращенный ушами на дверь, но головы не поднял. Только сжал пальцами край подушки, насколько хватало сил, и больше поджал колени, стремясь скрыться от взглядов и касаний. Он слышал, как кто-то, пришедший с драконом, что-то поставил на столе, но страх ожидания неизбежного сковал эльфа, как беспомощного кролика. Он не представлял себе, какие силы нужны, чтобы просто обернуться и посмотреть в глаза этому... этой твари. Больной, насквозь болящей и отравленной восприятием мира, которого эльф и врагу не пожелал бы. Находить удовольствие в разрушении, в крови, в чужих страданиях... Как же это горько. И страшно. И грустно. Маэлю было жалко дракона. И еще жальче было себя, попавшего в руки к такому... искалеченному невежеству. Не знающему, не способному понять и прикоснуться к той жизни и красоте, какую знал каждый эльф в родных Маэлю землях. Завидующему, наверное. Им так говорили, что драконы нападают на земли эльфов, потому что завидуют их гармонии, их балансу. Не могут повторить, не могут прикоснуться, и поэтому пытаются уничтожить. Печальные, вымирающие в своём могуществе твари, неспособные обеспечить себя радостью внутри своего же племени и вынужденные нападать на соседнюю расу, чтобы получить то, чего нет у них самих. Никто толком не знал ответа на вопрос, что это.

Стук трости приблизился. Раскатившийся приказ мутно сдавил горло, и Маэль только тихо сглотнул, как и раньше, не спеша подчиняться и вообще никак не реагируя. Не из желания делать всё назло, вовсе нет. Он просто не мог найти сил на то, чтобы ещё раз добровольно взглянуть на своего мучителя, не забыв ни одно из его касаний. И ни одну из располосовавших кожу болей, причиненных его стальными "когтями"...

+3

22

С послушанием у юноши были большие проблемы и Керкетхе закатил глаза к потолку, пытаясь унять раздражение. Первым порывом было шлёпнуть наглеца тростью или схватить за волосы и прижать к стене, погреть о нагретый печью, находящейся с другой стороны комнаты, камень. Но вместо этого, Рах’Эмар лишь крепче сжал рукоятку. Придёт время и раб ещё узнает все грани ярости господина. Сейчас же он пришёл не за этим. И с тяжелым вздохом дракон опустился на кровать за спиной пленника.

С характерным звуком, Керкетхе открыл плотно закрученную на банке крышку и, положив её на пол, набрал на пальцы густой мази, приготовленной придворным лекарем из лечебных трав и водорослей. Она еле уловимо пахла мятой, но кажется, это всего лишь какая-то эссенция призванная сделать целебный раствор более приятным для чуткого обоняния драконов. Осторожно, чтобы на этот раз не сковырнуть принявшуюся заживать кожу, Рах’Эмар медленно наносил смесь на кровавые отметены, оставленные кнутом и «когтем» при прошлой встрече. Методично, не пропуская не единого участка, с той лаской и заботой, на которую был способен лишь в определённые моменты. Впрочем, если заботу о сохранности своей собственности можно отнести к таковой. Раз за разом, шрам за шрамом, движение за движением и в методичности этих повторений, любуясь результатом. Очень скоро большая часть этих отметин останется лишь воспоминанием, бережно хранимым в его сердце, а спину эльфа раскрасят новые надрезы — ровные и аккуратные, какие-то из них можно будет сделать глубже, чтобы они остались навсегда, какие-то наоборот. Словно художник, примеряющийся к холсту, Керкетхе нежными движениями пальцев, нанося заживляющую мазь на кожу, придумывал каким причудливым узором распишет кожу юноши в следующий раз.

— Повернись, раны на груди так же нужно смазать, — мягко сказал он, закончив со спиной.

+3

23

Сжавшись только сильнее, когда кровать прогнулась под весом вздохнувшего дракона, Маэль ждал очередной боли от режущей стали или отвратительной трогающей наглости рук — но никак не осторожного касания пальцев, наносящих на раны прохладную мазь, мятными иголочками смягчающую, утешающую воспалённую кожу. Эльф вздрогнул всем телом и обернулся через плечо, с нескрываемым удивлением в расширившихся глазах глядя на дракона. Несколько секунд — прежде чем нахмуриться, встревоженно и непонимающе изучая лицо его, терпеливо и невозмутимо наносящего лечебную мазь.

— Что ты делаешь?.. — тихо спросил он, озадаченный таким подходом. Сначала изувечить, а теперь исправлять — зачем? Что за дурацкая игра?..

Маэль чуть помедлил, но всё-таки повернулся, когда его попросили, опираясь на локти и всё ещё глядя на дракона готовым дать дёру с места зверьком, которого вдруг попытался прикормить охотник — бедром при этом эльф, как мог, прикрывал пах, явно не в восторге от перспектив того, что его снова будут там без спросу трогать чужие, совсем ему не нравящиеся руки старого дракона. Он не хотел от него никакой любви. И мягкости этой тоже... она смущала его желанием поверить, уцепиться хоть за что-то хорошее в этом нескончаемом кошмаре последних недель. Но страх, что в заботливой сейчас руке может снова оказаться нож, мучил сильнее самих порезов...

+3

24

Услышав вопрос, Керкетхе неуловимо изогнул бровь, решая стоит ли удостоить пленника ответом и если да, то каким. Суровой правдой или призрачной надеждой, которую потом так приятно будет растоптать в крови, стекающей по этой нежной бархатной коже. Прикасаться к отметинам, оставленным на груди ножами было особенно приятно и первый аккуратный разрез и тот, что был сделан наотмашь отзывались сладостными воспоминаниями в сердце и разбегались по спине приятной россыпью мурашек, будоражащих до загривка.  Набрав новую порцию мази, Рах’Эмар чутким касанием осторожно повёл пальцами по длинному шраму, не обращая особого внимания на попытку прикрыть бедром интимную область — там он эльфа не резал и сегодня она не представляла особого интереса.

— Я хочу чтобы ты был в порядке, — нанося мазь на живот юноши, сказал Керкетхе и оторвав взгляд от шрамов, посмотрел в карие глаза пленника — такие пронзительные в своём страхе вновь пережить боль, поверить, что кроме неё будет и что-то еще в его жизни, что Рах’Эмар не удержался и потянулся провести кончиками пальцев по его щеке. Надежда — глупое чувство, которое так же легко дать, как и забрать. Потом. — В порядке настолько, насколько это возможно, — добавил он, плотно закрыв мазь крышкой и ставя банку на кровать рядом с эльфом. — Я оставлю тебе мазь, чтобы ты мог позаботится о себе пока меня нет рядом, — пояснил он и оперевшись на трость поднялся с постели, не трудясь скрыть гримасу боли, пронзившую больную ногу в тот момент когда ей пришлось выпрямиться и принять на себя вес тела.

Подойдя к двери Керкетхе требовательно постучал в неё и на драконьем приказал Альешу принести пленнику штаны, после чего подошел к столу и разлил вино в стаканы. Привередливо изучив, принесенные слугой фрукты, Рах’Эмар выбрал персик и протянул эльфу:

— Ты голоден?

+3

25

— Тогда... — эльф осекся, сообразив, что толком даже не знает, сколько времени прошло с его пыток. Казалось, он чувствует себя лучше, но раны на груди выглядели почти такими же свежими, какими и были. Значит, немного. — Там, — исправился он, чуть качнув головой, — тебя это не особенно интересовало... — пробормотал Маэль и заметно напрягся, опустив подбородок ниже, когда пальцы дракона потянулись к его лицу. Сжал челюсти, но не отпрянул, хотя приятного в этом неуместно нежном прикосновении не было ничего. По полному недобрых ожиданий взгляду эльфа это было отлично видно.

"Насколько возможно? А насколько возможно, действительно? Сам-то ты как думаешь, возможно?..", прокралась в мысли Маэля колкая, обидчивая едкость, и эльф насупился от услышанного. Легко ему говорить. В порядке!..

Дракон и сам-то в порядке не был, очевидно. Провожая его взглядом, Маэль нерешительно сел на кровати, поджав одну ногу и упершись ладонями так, чтобы хоть как-то прикрыться. Мазь, облегчая стянутость и боль, позволяла ему больше гибкости и свободы в выборе позы — свести плечи уже было не так отчаянно неприятно.

— На... — стоит ли говорить с ним? Можно ли с ним говорить? Нужно ли пытаться? Смятение ненадолго сжало горло, прервав на полуслове эльфа, глядящего на внушительную фигуру дракона с тяжестью тревоги в животе. Он не возьмётся за нож? Прямо вот сейчас, когда разольёт вино? После того, что пленник видел в подземелье, отрешиться от этого ожидания было трудно. Он очень хорошо представлял и помнил, кто сейчас перед ним. Это дракон пытался сделать вид, будто это вовсе и не он был тогда, там и такой. — На твои ноги эта мазь не действует?.. — спросил он всё же, тихо и чуть грустно, уже догадываясь об ответе. Вряд ли, если бы действовала, дракон зачем-то ограничил бы себя в её применении. Что с ним такое случилось, что ничего не может помочь избавить от боли? Дракон не походил на того, кому трудно было бы найти себе профессионального лекаря.

— Мх... — Маэль чуточку озадаченно посмотрел на протянутый персик, сам толком не зная, голоден ли, но подозревая, что смутное подсасывающее чувство в желудке имеет к этому какое-то отношение. Слишком много переживаний было для того, чтобы осталось место голоду. Замешкавшись, эльф осторожно протянул руку и взял предложенный фрукт. Бархатистая шкурка шероховато скользнула под пальцами, аромат сочной спелой мякоти перебивал нотки мяты от мази и глухого чужого запаха одежды и кожи дракона, и Маэль наконец разобрался: да, голоден, бесспорно. А ещё ему хочется выпить. Не просто пить — именно выпить. Как после долгого, долгого, долгого дня ходьбы и поисков. Даже ещё хуже.

— Спасибо, — очень не сразу, но всё же выговорил Маэль, переложив персик из одной ладони в другую, коротко подняв взгляд на дракона, не спеша так сразу кусать — и тут же сам на себя разозлившись. Какое спасибо?! За раны спасибо, что ли? За боль от хлыста? За всё то, что он пытался с ним сделать?.. Да, сейчас он весь из себя заботлив, но не орудуй он тогда кинжалом — ничего этого делать не пришлось бы! Ничего лечить! Поджав губы, эльф взглянул на дракона с обиженным укором и отвёл взгляд, наконец запуская зубы в сочный фруктовый бок. Второй рукой он при этом по-прежнему стыдливо опирался о постель, мешая видеть то, что считал лишним в этой ситуации. И вообще.

+3

26

Керкетхе сделал вид, что не услышал это сварливое бормотание, хотя и мог бы возразить, что был аккуратен и даже нежен. Ровно до того момента, пока эльф не испортил всё содержимым желудка расплесканным на пол. И даже в ярости, захватившей его в тот момент, он сумел остановиться и не исхлестать пленника до смерти. Хотя мог бы. Но ему было жалко. Потраченных денег и удовольствия, которого эта покупка пока не принесла.

— Нет, — ответил Рах’Эмар не вдаваясь в подробности о судьбе, постигшей ногу, и передав пленнику персик, вернулся к столу. Придирчиво выбрав виноградину, Керкетхе отправил её в рот и удобно устроился в кресле, рассматривая своего эльфа, прикидывая через сколько дней раны заживут и можно будет начать всё по новой, параллельно подводя запланированные поездки и встречи с партнёрами не на территории императорского дворца. По сему выходило, что в следующий приход юноша скорее всего будет готов продолжить начатое и Рах’Эмар мимолётом улыбнулся этой мысли, проводя пальцем по краю стакана, прежде чем взять его в руки и сделать глоток.

В дверь тихонько постучали и в комнату, не поднимая глаз на эльфа вошёл слуга. Керкетхе кивком головы велел оставить принесённое подле юноши, что Альешь и сделал, стараясь избежать лишнего внимания.

— Ты можешь одеть это, — кивнул Рах’Эмар на принесённые вещи и повёл плечом, — впрочем так же как и остаться обнаженным, — самого императора нагота юноши ни сколько не смущала. Он словно не замечал её, охватывая взором эльфа целиком, не заостряя внимание на частностях, хотя даже если бы и хотел на чем-то остановить взгляд, то это были бы шрамы, любоваться которыми штаны не помеха.

— Выпьешь? — через некоторое время спросил Керкетхе, кивая на оставшийся нетронутым стакан.

+3

27

Маэль продолжал насупленно грызть персик, аккуратно обчищая его зубами до косточки и каким-то образом ухитряясь так подхватывать языком капельки сока, чтоб ы они не стекали по пальцам и подбородку и не уляпывали всё вокруг — сказывалась привычка к такой аккуратности. На дракона он не смотрел, хотя внимание эльфа всё равно было обращено к тому, и того угла комнаты, что был по другую сторону от кресла, Маэль даже не видел — но на стук удивленно вскинул голову. Это оказался всё тот же слуга... и как все слуги, он делал вид, что Маэль тут не больше чем предмет интерьера. Важный, но всё-таки предмет. Облизнув державшие персик пальцы, эльф кольнул взглядом в сторону благодушно-позволительного дракона: да уж, позволил, после всего, спасибо, прям бегу-пищу от радости.

— Нет уж, благодарю покорно, я предпочитаю в штанах, — буркнул Маэль и сгрёб те к себе, без промедлений в них втискиваясь. Это, определенно, не были те самые штаны, в которых его привезли сюда, но явно сшиты по тому же размеру, и на эльфа они сели отлично. А сам эльф сел обратно на кровать. — Я не понимаю этого в вас, драконах, — пожаловался он в некотором возмущении, покраснев скулами под пристальным взглядом своего.. тюремщика. — Как вы можете любить кого-то, кого вы даже не знаете? Ты... ты даже имени моего не спросил. И своего не назвал, — хотя зачем ему имя дракона, Маэль не знал. Но соприкосновение с этой темой попирания всех приличий и порядков снова послало дрожь по его передернувшимся плечам. — Это мерзко, — уже куда тише добавил он, смотря куда-то в угол мимо кресла дракона. — Вот так, даже не зная ничего...

Чего он хочет от дракона? От существа, объявившего себя врагом гармонии? Попирающего, пренебрегающего, грубого. Пытающегося зачем-то казаться не таким со всей этой вдруг находящей на него нежностью и цивилизованной, культурной заботой. Зачем пытаться рассказывать ему о своём отношении, о своих правилах? Если для дракона они не значат ничего. А если и будут, что толку? Больной, потрёпанный годами старик, творящий боль и стремящийся к боли, от этого не изменится. Касания его не станут менее отвратительными, считай что жабьими. Маэль понятия не имел, кто ему больше нравится, в равной мере испытывая симпатию и интерес ко многим своим знакомым и друзьям, — но пожилых садистов на голову выше него в этом списке точно не было. Вечные корни Древа, драконы ведь тоже живут долго. Этому, должно быть, не меньше нескольких веков. Маэль для него всё равно что ребенок. И это делало его обращение с эльфом, его касания к нему ещё более возмутительными.

Эльф дёрнул плечом, стряхивая воспоминания о щекотящих, будящих под всей болью какие-то совсем не те ощущения пальцах, и глянул на стакан, но брать его и пить не стал. Попозже. Когда дракон перестанет приказывать и позволять ему каждый шаг, не оставляя места для его собственных желаний и решений даже в таких мелочах...

Отредактировано Маэль Ианто (2019-08-23 02:02:36)

+3

28

Всё же, несмотря на отсутствие характерной для этого народа красоты, эльф был прехорошенький и расслабленно откинувшись на спинку кресла, оперев локти на подлокотники и сложив пальцы в замок, Керкетхе не скрывая интереса следил за тем как аккуратно юноша поедает сочный плод, как облизывает сок с пальцев, явно обладая определенными талантами к действу о котором пока не имеет ни малейшего представления. Ну что ж, когда-нибудь и до этого дойдёт, хотя после такого тяжелого и напряженного дня, пожалуй, это то единственное, что могло бы принести расслабление.

Насупленное же бурчание император находил скорее забавным, чем раздражающим. Словно дикая зверушка, впервые оказавшаяся в цивилизованном жилище, обнюхивающая углы и пытающаяся прощупать границы позволительного поведения. Ну что ж, можно поиграть и в эту игру, и протянув руку к вазе, взяв в руку очередной персик, поглаживая пальцами его шершавый бархатный бок, Рах’Эмар, внутренне усмехаясь слушал, обращённые к нему слова про любовь. Смешные все же эти эльфы и представления об удовольствии у них весьма забавные.

— Что изменилось бы если бы я спросил твое имя и назвал своё? Имя этого всего лишь набор звуков, на которые ты привык откликаться, — улыбаясь где-то в глубине черных глаз, Керкетхе вопросительно приподняв бровь протянул эльфу персик. На этот раз он хотел, чтобы юноша сам к нему подошел.

+3

29

Дракон мог хотеть луну с неба с большей результативностью: эльф даже не догадался, что ему намекают сдвинуться с места и подойти за протянутым персиком. Он только посмотрел на дракона несколько долгих секунд и тихо вздохнул, опуская голову.

— Ты прав, — признал он. — Ничего не изменилось бы. С именем или нет, полюбить такого, как ты, я не смогу. Даже за года. Так что это останется пыткой, — дрожаще поежившись, Маэль осторожно — всё опасаясь, что боль в приглушенных мазью ранах вернется или пробьётся через тонкий, мятно анестезирующий покров, — сдвинулся на кровати дальше, ближе к стенке, подтянув колени к себе и неловко, не слишком сгибая раненую спину, обхватив их руками. Персик своим соком и сладостью пробудил жажду, но эльфу было неуютно вставать и приближаться к дракону, чтобы взять стакан со столика рядом с ним.

— Любовь как пытка, — негромко хмыкнул он, и добавил с горькой разочарованностью. — Никогда не думал, что это может быть не метафора, — эльф почти не поднимал головы, говоря куда-то в свои предплечья, и снова передернулся от крупной жутковатой дрожи. — Вы, драконы, чудовищные создания...

+3

30

Можно подумать Керкетхе ждал от эльфа любви, но это предположение несказанно повеселило императора где-то в глубинах темной как глаза души. Любовь, насколько он мог видеть со стороны, превращает тех, кто его испытывает в слепцов, глупцов и слюнтяев и уж чего-чего, а подвергать себя опасности оказаться в подобной ситуации ему не по возрасту, не по рангу и не по жизненным приоритетам. Особенно когда речь шла об эльфе. Совсем не ради любви Рах’Эмар приобрёл это невинное создание и теперь, оперевшись на трость, тяжело поднялся с кресла и подошёл к кровати. Он грубо схватил пленника за руку и вложил в ладонь персик, который тот не пожелал взять.

— Пытки вполне меня устраивают, — совершенно спокойно сказал Керкетхе, глядя на эльфа и отпустив его отправился к тяжелой двери. Постучав, чтобы Альешь открыл, Рах’Эмар кивнул на оставшееся на столике угощение. — Ешь и набирайся сил. Я вернусь, когда ты достаточно окрепнешь, — бросил он на прощание и перешёл на драконий, отдавая слуге распоряжения касательно замены стеклянных стаканов на деревянные, чтобы пленнику не пришло в голову порезать себе вены, хотя дракон и сомневался, что дитя леса способно самолично лишить себя жизни.

+3


Вы здесь » Проклятые земли » Момент настоящего » Властью, данной мне